Заметки студента

Глава 1
Он и она

1.
Было видно, как за окном разбушевалась невиданной силы метель. Ветер набегал резкими и сильными порывами и как будто играл: он на время ослабевал, а потом спустя несколько секунд с ужасающей силой вновь обрушивался на город. Деревья под напором мощных потоков воздуха беспомощно гнулись к земле, они будто кланялись высоким и горделивым зданиям, что плотным кольцом окружили небольшой дворик. Серые и мрачные постройки вздымались вверх к небесам, прочь от засыпанной снегом земли. Окна ровными рядами желтых квадратов уходили ввысь, в темные просторы ночного неба. Среди бушующей непогоды, когда снег яростно бился в окна, а на улице устрашающе завывал ветер, горожане были абсолютно спокойными, спрятавшись в своих уютных квартирках. Люди игнорировали попытки природы обратить на себя внимание. Они со спокойными лицами продолжали заниматься своими делами, лениво шаркая по полу в мягких и теплых домашних тапочках.
Среди этой удивительной гармонии человеческого спокойствия и природного безумия, в одной из квартир, лениво откинувшись на мягком стуле и покачиваясь на задних ножках, за столом напротив окна сидел мальчик. Сквозь стекло он не мог разглядеть ничего кроме густой метели. Он с каким-то приятным теплым чувством замечал, что каждая снежинка этого потока по-своему неповторимо блестела при сильном свете полной луны. Снег настолько густо застлал все за окном, что среди игры белых красок мальчик едва мог различить уличный фонарь, что стоял под его окном.
Мертвельцев Константин – вот так он подписывает свои тетрадки в школу. Каждый раз он видит свою фамилию и имя, делая уроки в рабочих тетрадях, от скуки пролистывая дневник или тихо изучая классный журнал, пока учительница не видит того, что он прикоснулся к запретному для учеников документу. Константин всегда слегка вздрагивает, когда слышит, что кто-либо произносит его фамилию, так как за девять лет его обучения в средней общеобразовательной школе выработался рефлекс. Едва заслышит: «Мертвельцев!», все тело мгновенно готовится к выходу к доске, а мозги – к активной импровизации. Мальчик с усмешкой задумывался о том, что из-за школы со временем начинает бояться собственной фамилии.
В повседневной жизни, когда голова свободна от мыслей и нет никаких желаний, Костя зачастую любит подолгу стоять на балконе в гостиной комнате и наблюдать за прохожими, которые опускают серьезный взгляд себе под ноги и снуют туда-сюда по дороге под его домом.
«Когда они задумчивые, они так глупо выглядят. Каждый из них думает о себе, о своих смешных мечтах и планах. И все молчат, не обращают на соседа внимания, будто разучились говорить. Все стремятся выглядеть такими важными, но кажутся смешными. Опустили головы, надули щеки, нахмурили брови, руки в карманы засунули и молчат, думая о своих никому не нужных проблемах». Костя всегда улыбается, глядя на суетящихся людей. Он смотрит, какими бешеными темпами текут чужие жизни и радуется, что его собственная жизнь идет своим чередом, и все в ней протекает медленно и спокойно. Мальчику кажется, что он на удивление гармонично проводит свою жизнь, будучи искренно довольным всяким днем, который просуществовал в этом мире. Он рад тому, что живет не такой суетливой жизнью, какую наблюдает вокруг, а со вкусом проводит каждый день.
Константин раньше увлекался рисованием, однако последнее время рисовал не так часто из-за отсутствия вдохновения. Он никогда не ходил на художественные кружки, и, несмотря на это, ему очень хорошо удавалось воплощать свои замыслы, отчего его мать приходила в восторг, а друзья невольно восхищались тем, насколько реалистично он рисует. Любимой темой Мертвельцева были портреты, на которых зачастую изображал незнакомых людей, тех, кого только мельком видел на улице. Среди его творений можно было найти изображение угрюмого мужчины в идеально вычищенном костюме, но с взъерошенными волосами. Можно увидеть портрет бездомной женщины, что грустно смотрит вслед прохожим, а возле ног стоит коробка, где сверкает лишь двадцать-тридцать монеток по копейке. Или девочку пятнадцати лет, которая в одиночестве ждет троллейбуса на остановке и с интересом разглядывает кого-то на противоположной стороне дороги.
Костя любил наблюдать вокруг себя улыбки. У него невольно поднималось настроение, когда он смотрел на улыбающегося и довольного жизнью человека. Константин сам любил приносить друзьям радость, отчего его по всей школе знали как позитивного человека с неугасающей улыбкой и вечно хорошим настроением. Мертвельцев не мог спокойно смотреть на друга, на лице которого – грусть. Он не мог пройти мимо плачущего человека: его всегда тянуло подойти к нему и попытаться помочь. Косте не так часто удавалось вывести человека из депрессии, и, когда получалось помочь, мальчика охватывала радость за самого себя, будто он сделал нечто, полезное человечеству.
Константин был очень миролюбив и славился по школе своим дружелюбием и приветливостью. За это его любила вся школа, от младших классов до учителей. Когда он ходил по этажам, то практически каждый ученик его узнавал и приветствовал.
Он просто не мог выносить грубости, неприкрытой агрессии, ссор или драк. Это всегда портило ему настроение, но ненадолго, так как он умел быстро справляться со своими плохими эмоциями.

2.
Спустя некоторое время ветер, наконец, утих, снегопад ослаб, и погода присмирела, становясь с каждым мгновением все романтичнее. Снег крупными мягкими хлопьями медленно ложился на землю, занесенную толстым снежным покровом так, что человек проваливался в него почти до колена даже в тех местах, где еще только часа три-четыре назад был мокрый асфальт. Тяжелые тучи быстро расползались в стороны, и теперь высоко в небесах ярко светились все звезды, а нежный свет полной луны мягко ложился на искрящийся снег, который облепил темные ветви деревьев и покрыл собой все дорожки, автомобили, крыши.
Константин вдруг захотел подышать свежим воздухом и вскоре вышел на улицу, глубоко вдыхая морозный зимний воздух, от которого сразу начало щипать нос. Смотря на темное звездное небо, он думал о своей мечте, которую преследует годами. Она была абстрактной: оставить после себя светлый след в памяти людей. Костя мечтал сделать людей, которые его окружают, более счастливыми. Он хотел, чтобы позже его имя вспоминали с улыбкой на лице, мысленно благодаря его за те добрые слова, которые он когда-то им говорил, за помощь и советы в трудную минуту.
Мальчик двинулся по дороге, снег тут же успокаивающе заскрипел под его ногами. Костя лишь на мгновение обратил внимание на прошедшую мимо девочку в темной курточке. Он посмотрел ей вслед; девочка была ему знакома – зачастую он пересекался с ней, по пути в школу. Мертвельцев спрятал руки в теплые карманы черных джинсов и направился в парк, что был в пяти минутах ходьбы от его дома – двадцатиэтажной новостройки.

3.
«Этот снег… промозглый ветер… холод… боже, сколько уже можно? Как же я устала от всего этого». Девочка с отвращением посмотрела на покрытые снегом черные и угрюмые деревья и прибавила шагу, чтобы поскорее уйти от этой бездушной природы в теплый и ненавистный дом. «И все вокруг – мертвый мир, тут нет жизни. Мертвая, однообразная и заледеневшая природа…». Она с неприязнью взглянула на улыбающегося пожилого человека, что сидел на лавочке вдали, в кругу фонарного света. На дедушке – светлая куртка, теряющаяся на фоне белесого снега, искрящегося под светом фонаря. Старик откинулся на лавочке и наблюдал за жизнью вокруг. Девочка с ненавистью посмотрела на мужчину и женщину, что самозабвенно целовались около дерева в центре неосвещенного дворика. Откуда-то издалека послышался детский смех, и она нахмурилась еще больше.
Ей казалось, что все над ней издеваются, пытаются доказать ей, будто они все довольны своей жизнью, будто им всем нравится жить на этой земле. «Радость всех этих ничтожных людей наигранна, никто из них по-настоящему не счастлив. Все лишь прикрывают свою скорбь, обиду, недовольство, грусть, тоску и слезы неестественной улыбкой. Они все понимают, что их жизнь тяжела и ужасна, но через силу делают довольное и беззаботное выражение лица. И живут притворством, лишь бы показать другим, какие они молодцы и как хорошо они живут».
Снег мерзко скрипел под ногами, слабый ветер приподнимал с земли колкую снежную пыль.
Катя увидела, как ее обогнал молодой человек лет двадцати, в руках у него был скромный букет красных роз. Мужчина шел, поникнув головой, с каким-то серьезным и грустным выражением лица. Девочке казалось, что она видела его насквозь, понимала, как тяжело ему на душе. Быть может, он шел от любовницы к жене, а, быть может, наоборот. Его беспокойный взгляд метался туда-сюда, мужчина не мог сосредоточиться на чем-нибудь одном, спотыкался и чуть не упал, когда поднимался на бордюр. По его взгляду было видно, что он ненавидел и презирал сам себя.
Но вот он подходит к подъезду, беспокойство во взгляде испаряется, вот уже улыбается смазливой и натянутой улыбкой, что с каждой секундой становится все естественнее. Он поправляет прическу, двумя резкими движениями головы разминает шейные позвонки, вся напряженность исчезает – и он снова кажется полным сил. Создается ощущение, что он полностью доволен жизнью, и никто не подумал бы, какое беспокойство и ненависть к себе прячется за этой беспечной улыбкой.
«Вокруг одно притворство. Люди в обществе – словно на маскараде… Мы прикрываем свои болячки масками беспечности».
Катя спрятала заледеневшие руки в карманы темно-бордовой курточки и пошла еще быстрее. Девочка заметила, как рядом с ней прошел знакомый ей мальчик, которого она иногда встречает по пути в школу. Он скрылся из ее поля зрения, и растворился в ночной темноте. Катя надела капюшон, спрятав лицо в тени.

4.
- Вернулась? – рявкнул дед сразу, как девочка вошла в квартиру и захлопнула за собой старую входную дверь. Катя промолчала в ответ, вешая курточку на вешалку.
- Я во сколько сказал тебе вернуться? Ты на часы смотрела? – закричал из задымленной кухни пятидесятилетний старик. Катя скинула одежду и пошла к себе в комнатку, игнорируя опекуна. Девочку, когда она проходила мимо кухни, окатил ядреный запах курева и спирта, и ее передернуло – организм с трудом свыкался с этой ядовитой атмосферой.
Катя жила с дедом, попав сюда однажды по своей глупости. Когда-то, года два назад, она жила с родителями и считала, что они ее ненавидят. Каждый раз, когда они на нее повышали голос или что-либо критиковали в ее действиях, у девочки закреплялось убеждение, что ее тут не любят. Кате казалось, что родители ее никогда не понимали и не хотели понять, она чувствовала себя в семье одинокой. Поэтому Екатерина однажды, устроив дома скандал, уехала жить к своему деду, фактически сбежав из дому. Но здесь она не нашла поддержки и любви, которой так искала. Здесь Катя лицом к лицу столкнулась с неприкрытой грубостью и агрессией. Из-за своего непреклонного и гордого характера она не хотела возвращаться обратно к родителям. Девочка хотела показать, насколько сильно она их теперь ненавидит, что даже готова жить вместе со спившимся дедом в прокуренной квартире. Лидия Павловна и Сергей Владимирович – ее родители – в тайне от Екатерины посоветовались с дедом и решили оставить все как есть, не пытаться вернуть девочку обратно, предоставить ей свободу действий.
И вот уже второй год Катя жила вместе с дедом, злясь на себя за то, что привела себя к такой жизни и не в силах вернуть ее в прежнее русло.
- Твою же мать! Где ты бродила весь день? – дед показался из кухни, на фоне его пожелтевшего прокуренного лица выделялись красные от алкоголя глаза. Он с трудом концентрировал взгляд на внучке.
Катя взглянула на опекуна и спокойно пошла дальше по коридору, ни слова не сказав ему в ответ.
- Эй! Куда пошла, тварь? Иди… поди… сходи в магазин мне за пивом! Живо! – рявкнул дед и закашлялся.
- Да пошел ты! – выкрикнула Катя, глянув ему в глаза, заскочила в свою комнату и поспешно заперла дверь на защелку.
Спустя несколько секунд послышались сильные удары в дверь, но Катя была спокойна, так как все это для нее было не впервые. Девочка бессильно упала на помятую постель. Внимательно глядя в потолок, она слушала, как кричит, изрыгая ругательства, дед. И думала, как ненавидит весь мир: деда, родителей, всех встречных прохожих, которые притворно улыбаются, одноклассников, учителей, но больше всех – себя…
…себя, Возрожденскую Екатерину. Девочку, чья озлобленность на весь мир за последний год усилилась в сотни раз. Ту, которая ненавидела сопливые и бестолковые разговоры о каком-либо счастье. Ту, которая не терпела чужой радости, так как это всегда напоминало ей о том, какой несчастной она себя считала.
Но все же что-то она любила. Ей нравилось, когда ее хотели утешить, пожалеть или помочь ей, но не нравилось, когда это действительно пытались сделать. Катя любила слышать, когда о ней что-нибудь говорили, в любом тоне, хоть с отвращением. Девочка обожала, так или иначе, находиться в центре внимания.
И Екатерина никогда не понимала сама себя. Она не знала, что она за человек. Если бы кто-либо попросил ее рассказать о себе и своей жизни, то она бы промолчала. Катя не могла говорить о себе, так как она считала, что не живет, а лишь существует на вегетативном уровне, как растение, водоросль. Если бы кто посчитал, что она находилась в депрессии, то он бы ошибся: это ее нормальное, повседневное состояние. В ощущении ненависти к миру, ко всему человечеству и к себе она проводила каждый божий день.
У девочки не было большой мечты, стремлений и какой-либо цели в жизни. У нее лишь были мимолетные желания, что проходили спустя малое время. Например, ей зачастую хотелось забыться, приняв дозу героина. Или взять лезвие бритвы и вскрыть себе вены.
Девочка зачастую по вечерам задумывалась о том, как она живет. И плакала, зарываясь лицом в грязные подушки. Она стыдилась своей жизни и многих поступков, которые совершила.
И теперь Катя лежала в постели, крепко охватила мягкую подушку, прижала ее к груди и вновь начала вспоминать отрывки из своего прошлого.

5.
«А ведь… он же… когда-то любил меня…» – пронеслось у нее в голове, как только она подумала о своих одноклассниках. Вслед за мыслью со дна океана памяти всплыло все, что произошло с Катей не так уж и давно. В ее воображении вновь восстала череда событий.
Началось все в начале учебного года в девятом классе. Спустя небольшое время после начала учебы Возрожденской начало казаться, что отношение одного одноклассника к ней начало изменяться. Его звали Артемом, и за прошедшие восемь лет учебы в одном классе они едва ли перекинулись двумя фразами. Но в этом году она поняла: что-то изменилось. Она довольно быстро заметила, что Тема начал уделять ей внимание, постоянно пытался заговорить с ней или развеселить ее. Ей не стоило сильно задумываться, чтобы понять, что это могло означать. И Катя предвидела ход событий: «Вот уделяет внимание. Потом будет названивать домой, вести непринужденную беседу. А в один прекрасный день пригласит меня куда-нибудь с ним прогуляться и, когда наступит момент, и мы будем одни, признается мне в любви». Девочка ничуть не ошиблась: все точь-в-точь так и произошло.
После признания Тема вновь пригласил ее на свидание. Она согласилась… Однако далее она сделала то, чего не может простить себе и по сей день. Сделала то, чего не может понять. Екатерина подшутила над человеком, чей разум был опутан столь сильным чувством – любовью. Она намеренно не пришла на свидание, дабы потом, когда он спросил, почему же ее не было, сказать: «А ты поверил? Поверил, что я приду?» и рассмеяться ему в лицо. Наблюдая за Темой, девочка постепенно осознавала, что сделала с человеком.
Раньше паренек был улыбчивым и веселым. У Темки было множество друзей, не только в его классе, не только в школе. Его знали повсюду как позитивного человека, умеющего метко шутить. Учителя не знали ему цены за уникальные способности в обучении… Но Катя замечала, как постепенно человек умирает, как останавливается и гниет его жизнь, как все, что он создал раньше, рушилось. Друзья исчезли так же, как и улыбка с его уст. Учеба для него стала обузой, и он забросил ее. Постепенно его речь становилась грубой и жесткой, а взгляд – более озлобленным. И именно такой взгляд девочка постоянно ловила на себе.
Но в то время она уже всерьез прониклась ненавистью ко всему живому, поэтому Катя не предприняла ничего, дабы попытаться исправить случившееся. Девочка лишь наблюдала за умирающим человеком, смотря на него равнодушным взглядом. Но это был лишь взгляд. Внутри нее была какая-то ужасная мешанина чувств. Там была ненависть и жалость к пареньку. Стыд за свой поступок. Ненависть к себе. И то одно, то другое чувство брало верх, но девочка ничего не показывала и была с виду непоколебима. Все та же королевская осанка, суровый взгляд и кроткая речь. Возрожденская никогда не показывала при людях своих чувств. Никто не видел ее эмоций, которыми была переполнена ее комната. В одном углу лежал плюшевый мишка, которому Катя в бешенстве распорола кухонным ножом брюхо, но потом зашила его обратно; на кровати лежали мягкие подушки, в которые девочка зарывалась головой и лежала так во тьме, пытаясь укрыть голову от влетающих в нее воспоминаний. На стене около письменного столика было выцарапано одно слово: «ненавижу». В шкафчике у окна стояла небольшая шкатулка, в которой были ее драгоценности, нужные ей, как память: фотография Темы, на которой он лучезарно улыбался среди своих друзей. Счастливая монетка, которая, по мнению девочки, раньше приносила ей удачу. Одно письмо, адресованное бывшей Катиной любви. Открытка от сестры, которую она получила в день своего пятнадцатилетия. Подарок родителей: колечко с миниатюрным, но настоящим изумрудом…

6.
- Я вернулся! – крикнул Костя, как только вошел в теплую квартиру.
- Вернулся? Я во сколько сказала тебе вернуться? Ты на часы смотрел? – проворчала его мать.
- Ма, да ладно тебе! – сказал Костя с улыбкой. – Зато я к чаю берлинское пирожное в магазинчике на перекрестке купил! – крикнул Костя, как вошел.
- А деньги откуда взял? – тон смягчился.
- Карманные деньги потратил…
- Вот молодец, – мать вышла с кухни и улыбнулась сыну. – Значит, сейчас дружно чайку попьем. С пирожными.
Мальчик улыбнулся и отдал матери коробочку со сладостями. А спустя несколько минут он уже сидел за столом вместе со своей семьей и неспешно попивал ароматный зеленый чай. Костя молчал и, находясь в прострации, слушал непринужденный разговор родителей. Их семья была небольшой: он жил с матерью и отцом.
Костя вышел из раздумий лишь тогда, когда мать пожелала ему спокойной ночи и вместе с мужем ушла с кухни, оставив мальчика наедине с самим собой.
Он обхватил горячую чашку с чаем левой рукой, а кулак правой руки задумчиво прислонил к подбородку.
Не так уж и редко родители видят его, погруженного в размышления. И каждый раз, когда его спрашивают, о чем же он так сосредоточенно думает, он пожимает плечами и хмыкает, словно пытаясь сказать: «Эх, мама… да я думаю обо всем, о каждой мелочи. Размышляю о своей жизни, вспоминаю прошлое и оцениваю то, как живу. Думаю о своих планах на далекое и на близкое будущее. Думаю о том, что будет, если я поступлю так, а что будет, если поступлю иначе. Нет смысла говорить то, о чем думаю, так как через минуту я буду думать совершенно о другом. Но, знаешь, когда я такой задумчивый, мне так приятно и легко на душе, что совсем не хочется выходить из этого состояния и с кем-либо разговаривать. И мне нравится набрасывать в голове постоянно меняющиеся эскизы своей жизни».
Костя любил вспоминать прошлое, каждый свой поступок и восстанавливать в памяти ход событий. Однако ни одно воспоминание никогда не заставляло его стыдиться, вновь злиться или снова огорчаться. И не оттого, что подобных негативных событий с ним не было. Они были. Просто Костя умеет жить настоящим днем и переживать только за настоящее и недалекое будущее. А прошлое отошло для него на задний план и теперь не имело никакого значения. Какие бы ужасные или глупые поступки он в прошлом не совершал, теперь они его не волновали.
Мальчик вздрогнул и оглянулся. Он почувствовал, как его тело покрывается пупырышками от какого-то непонятного холода. Тремя глотками осушил чашку с остывшим зеленым чаем, поднялся из-за стола и ушел с кухни к себе в комнату.
Мертвельцев, сняв с себя верхнюю одежду, забрался под одеяло, натянул его до подбородка и окинул взглядом комнату. Она не представляла собой ничего особенного, а из-за безупречного порядка вообще не казалось, что в ней кто-то живет. Все вещи строго стояли на своих местах, не было ни пылинки, к которой можно было бы придраться. Стройный шкаф из темной породы дерева высился рядом с кроватью, на которой лежали декоративные подушки с изображением древнегреческих богов. Напротив него стоял небольшой шкафчик, забитый фильмами на дисках. В дальнем углу располагался торшер возле красивого письменного стола, поверхность которого была буквально отполирована, а в ящиках ровными стопками лежали учебники и книги. А напротив самой кровати на тумбочке гордо высился телевизор.
Казалось, что Костя здесь ничем и не пользуется, что все всегда лежит на своих местах, не будучи хозяину нужным, но это не так: Костя лишь чрезвычайно чистоплотен.
Мальчик посмотрел в окно: на улице снег шел не столь сильно как прежде. Он заметил, как погасло последнее окошко в доме, что был довольно далеко от него, и потянулся к выключателю над кроватью, чтобы погасить свет в своей комнате и крепко заснуть.

7.
Катя задрожала от холода и еще плотнее закуталась в тоненькое покрывало. Ее глаза еще не привыкли к темноте в комнате, и казалось, что вокруг – беспросветная бездна, в которой отсутствовал не только свет, но и счастье, и жизнь. «Собственно, ничем от моей жизни и не отличается». Девочка посмотрела за окно, увидев, как в соседнем доме погасло последнее окошко, и грустно вздохнула.
И внезапно, впервые за всю жизнь ей захотелось вернуть все обратно. Девочка возжелала вновь оказаться с матерью, любить ее всей душой, быть наивным ребенком. Она хотела вновь во всем ей доверять. Екатерина вспомнила об отце, и что-то больно кольнуло ей в сердце, ее глаза заслезились, но она подавила плач и выкинула все из головы. И в ее душе вновь воцарилась тьма и одиночество.
Девчонка укрылась одеялом с головой и спустя некоторое время уснула, видя некий непонятный сон, который она лишь чувствовала, не осознавая того, что в нем происходит. И это были те чувства, которые ее преследовали последний год: грусть, бессильная злоба и одиночество, ощущение безысходности и бессмысленности жизни.

8.
Троллейбус тряхнуло на кочке, и Катя вышла из полудремы. Оглянувшись, она поняла, что еще не пропустила свою остановку, рядом с которой находилась ее школа. Транспорт был почти пуст, несмотря на то, что обычно в это время троллейбусы здесь бывают переполнены. Худощавый человечек в круглых очках и в сером пуховичке с прилипшей к нему кошачьей шерстью сидит в конце троллейбуса и читает слегка помятую газету. Девушка лет девятнадцати сидит недалеко от него, на ее голове завязана черная бандана, с пояса свисает цепь, на коленях лежит потрепанный черный рюкзак со множеством значков. Недалеко от Кати, пренебрегая уймой свободных мест, стоит старичок, словно пытаясь доказать небольшой публике свою силу и выносливость, которой не всякий человек в его возрасте может похвастаться. Возле дверей стоит по-нищенски одетая бабка, рядом с которой стоит ее сумка, заполненная пустыми бутылками, предназначенными на сдачу. От бабки сильно разило спиртом, поэтому девочка поморщилась, вспомнив дедовский дом. Вдали Екатерина заметила знакомого ей мальчика – тот прислонился головой к стеклу и задумчиво смотрел куда-то в пустоту.
Екатерина откинулась назад на сидении и закрыла глаза. Она не хотела снова появляться в школе, чувствовала, что ее ненавидит весь организм. Катя понимала, что не выносит школу уже на физиологическом уровне.
Троллейбус остановился. Двери открылись.
Пора выходить.

9.
Костя вошел в школу и словно погрузился в свою стихию: со всех сторон были знакомые ему люди, каждого встречного ученика он знал поименно, он замечал, как ему улыбаются учителя. Мальчик получал несказанное удовольствие от понимания того, что достиг всеобщего признания сам, собственными трудами.
Проходя по лестнице, он лишь скромно улыбался, когда каждый человек звал его по имени и приветствовал, пожимая руку, с широкой улыбкой на лице, будто вспоминал очередную Костину шутку или выходку.
Порой сам Константин задумывался над своей известностью. «А есть ли хоть один человек из школы, кто меня не знает?» – над этим вопросом мальчик изредка задумывался и всегда приходил к выводу, что таких людей очень мало, после чего довольно улыбался и посмеивался.
Но сказать о парнишке, что он самолюбив, тщеславен или слишком высокого мнения о себе, – преступление. Несмотря на общительность, Костя редко говорил о себе и своей жизни, своих вкусах и прочем, и как только беседа заходила на эту тему, то он отвечал односложно и отводил взгляд в сторону.
- Привет, человек! – крикнул его друг Смирнов Дмитрий по кличке Димыч. Костя вновь скромно улыбнулся и втиснулся в компанию друзей, которые что-то заинтересованно обсуждали.
Константин посмотрел на своих лучших друзей, что стояли рядом с ним. Все казались ему до того счастливыми и беззаботными людьми, что у него на лице вновь невольно засверкала улыбка.
Димыч по своей привычке покручивал в правой руке мобильный телефон, а левую руку засунул в карман брюк. Он задумчиво смотрел за окно: на улице падал колкий снег, ближнее к школе дерево было облеплено стаей воробьев. Сквозь ветви деревьев просвечивал школьное футбольное поле, огражденное высоким забором. Когда-то поле было зеленым, но теперь оно полностью засыпано толстым слоем снега, который школьные дворники еще не убрали.
Костя уважал своего друга за его хладнокровный характер. Многие одноклассники его считали скучноватым, однако Мертвельцев ценил за то, что он – расчетливый и надежный человек, поэтому всегда в трудную минуту на него можно было положиться. Это же в нем видели и учителя, поэтому когда-то, год или два назад, он был назначен старостой класса. Однако позже он уступил это место другому однокласснику, который сильно этого желал.
Тем учеником был Виктор Воробьев, что по сей день является старостой девятого «Б» класса и с блеском справляется со своей должностью, так как всегда был активным человеком. Зачастую он был инициатором различных классных мероприятий наподобие общего выезда за город или на экскурсию в политехнический музей. Благодаря его активности коллектив девятого «Б» класса считался самым дружным в школе, так как они единственные, кто так часто выбирался куда-либо вместе. Воробьев, которого в школе звали по кличке «Воробей», стоял поодаль всех и что-то обсуждал с классным руководителем.
С приходом нового директора школа стала образцовой, чем очень гордились многие ученики. Убогий кафельный пол заменили красивым паркетом, бездушные стены обклеили обоями, по углам залов на каждом этаже были поставлены мягкие диваны. Школьное футбольное поле изменили в корне, были поставлены новые ворота и баскетбольные кольца, отчего ученики пришли в восторг. И толи от влияния директора, толи оттого, что ученики видели заботу, никого не тянуло к вандализму, и в итоге несколько лет подряд школа оставалась в первозданном виде.
Константин обожал свою школу, он считал, что ученики самые приветливые и дружелюбные, какие только могут быть. Порой школа ему казалась вторым домом.
Мимо промчались первоклассники, играя в салки. Они с топотом скрылись за поворотом, продолжая смеяться. Рядом в другую сторону, держась за руки, прошли две девчонки из старших классов, цокая каблуками. Их королевский взгляд безразлично проскользнул по Константину и компании. Со смехом прошла рядом большая компания учеников из десятого класса. Медленно и немного неуверенно вдали плелся по коридору новый школьный учитель.
Вокруг – знакомое до мелочей общество. Повсюду были родные лица и голоса; все события казались естественными. Все: каждое действие и движение людей, каждое слово и жест, взгляд и улыбку – Константин порой мог просто предугадать, так как за восемь лет обучения в этой школе все люди стали ему родными, стали частью его души.

10.
Девочка подходила к школе, а в ее голове все громче и громче звучал тяжелый рок – так бывает всякий раз при приближении к ненавистному зданию. Она смотрела себе под ноги и не хотела глядеть вперед, не имея ни малейшего желания вновь увидеть это место. Екатерина не видела никакого смысла в пребывании в этой злополучной школе, и сколько бы раз ей ни пытались втолковать то, зачем ей туда приходится ходить, она ничего не слушала и оставалась при своем мнении. Девочка не понимала, за каким чертом ей приходится сидеть в школе на дешевых стульях и слушать занудных людей, зачем ей нужны те знания, которые так упорно вдалбливают в ее голову.
Джинсы Екатерины зацепились за острый край ржавой покореженной машины.
- Да твою мать! – со злобой выкрикнула девочка и резко дернула правой ногой, но тут же услышала характерный звук разрывающейся ткани. Она остановилась и дрожащими от бессильной злобы руками отцепила порванные джинсы от острого покореженного железа, после чего осмотрела рваную дыру на них. Катя решила, что это сильно ее стилю не повредит, и успокоилась, что не нужно раньше времени возвращаться к деду, чтобы зашить дыру.
Возрожденская по привычке вытерла нос тыльной стороной ладони, выпрямилась, горделиво подняла голову и двинулась дальше по дороге, настукивая по асфальту тонкими шпильками своих блестящих каблуков резвое «Цок… цок…», стараясь двигаться плавно и грациозно.
Вопреки своим желаниям девочка посмотрела на школу. Большое пятиэтажное здание, безвкусно выкрашенное в светло-зеленый цвет, высилось перед Екатериной. Темные и безжизненные прямоугольники окон, словно маленькие черные дыры, ровными рядами покрывали стены школы, и девочке казалось, что на нее оттуда веет холодом. Она поднялась по ступенькам на крыльцо, где на нее глазели две уродливые скульптуры львов, лениво разлегшихся по бокам от входной двери. Девочка потянула на себя массивную железную дверь и окунулась в ненавистный ей мир.
- Привет, Катя! – добродушно сказал ей одноклассник и улыбнулся.
- Отвали, – тут же тихо проскрипела девочка.
- У тебя джинсы порваны! Вот тут! – одноклассник указал на прорванные на правой коленке джинсы.
- Отвали, сказала! – слова были сказаны чуть громче и злее.
- Ну ладно… почему ты никогда не можешь по-человечески поговорить? – с удивлением прозвучал вопрос.
- Потому что я такая. Сгинь, – еще громче, но без злобы.
- Ну… стань другой. Тебе вообще нравится быть… ну, вот такой агрессивной? – в вопросе проскользнули заботливые и в то же время безразличные нотки.
- Я сказала: отвали! – злоба.
Мальчик ушел, Екатерина осталась наедине с собой, несмотря на то, что вокруг нее пробегали дети из младших классов, чинно проходили старшеклассники, и кто-то то и дело ее случайно задевал то сумкой с учебниками, то пакетом со сменной обувью, то плечом. А девочка стояла и понимала, насколько она одинока, насколько сильно ненавидит себя за это. «Потому что я одинока только из-за самой себя»…
Прозвенел звонок, и дети ринулись в кабинеты. Кто-то понесся сломя голову на важные уроки со строгими учителями, которые отчитывают всех и каждого за минуту опоздания. Кто-то чинно шагает по коридору к нужному классу, совершенно не спеша на урок, который ведет скорей всего тихая и спокойная учительница. Катя была из второго типа детей, она опустила голову и, погруженная в свои мрачные раздумья, медленным шагом направилась к нужному кабинету, никак не реагируя на то, что ее постоянно задевали пролетающие мимо ученики.
Очередной ребенок из младших классов пробежал мимо со скоростью пули, выбив у Кати из рук сумочку. Последняя отлетела в сторону, содержимое рассыпалось по полу, а ученик лишь оглянулся, не удосужившись остановиться и хоть что-нибудь сказать.
Девочка присела на корточки и принялась собирать раскиданные по полу вещи, и почувствовала на себе пристальный взгляд. Она подняла голову. Над ней высился Тема, тот самый человек, над которым она однажды жестоко посмеялась, практически лишив его смысла жизни.
- Помочь? – сухо и без нотки заботы спросил он.
Девочка помолчала, понимая, что ее ответ ни на что не повлияет, и Темка все равно присядет рядом и поможет ей. Так и оказалось: высокий и темноволосый мальчуган с вечно угрюмым выражением лица присел рядом с Екатериной, поднял с пола ключи и кинул их в потрепанную золотистую сумочку.
- Катя? – тихо позвал Тема, кинув в сумку учебник.
- Ну? – резко спросила девочка.
Тема молчал, наблюдая, как Екатерина старается как можно быстрее собрать разбросанные вещи. Он хотел ей что-то сказать, но Возрожденская застегнула сумочку и поднялась на ноги. Темка поспешно поднялся вслед за ней.
- Спасибо, – едва процедила сквозь зубы девочка, не имея ни малейшего желания разговаривать. Она развернулась и пошла в сторону класса, оглянувшись напоследок на паренька. – Ты на урок идешь, или здесь торчать будешь?
- А? Что? – Тема вышел из некой прострации. – Да-да, иду. Давай с тобой вместе сядем?
Их взгляды встретились, и на некоторое время воцарилась тишина. Из огромного окна на кафельный пол струился свет, в потоках которого без труда можно заметить миллиарды медленно кружащихся пылинок. Тему освещали лучи зимнего солнца, но совершенно не грели, так как, по мнению Кати, его уже больше не может греть ничто. Сама Екатерина стояла в тени, смотря на паренька через правое плечо. Прямые каштановые волосы прикрывали ее лицо. Во всей школе воцарилась тишина, в кабинетах шли уроки и учителя что-то пытались вдолбить в головы бестолковым ученикам, но будто для этих двух человек звук исчез вовсе, и они стояли посреди обезлюдевшего места.
Девочка кивнула, после чего резко повернула голову вперед и пошла к кабинету. Темка последовал за ней.
Словно ди-джей обратно передвинул рычажок в положение «вкл.», школьный этаж заполнился звуками. «Цок… цок…», – равномерно выстукивали шпильки Катиных каблуков по плитке на полу. Звук разлетался по этажу, эхом отражаясь от выкрашенных в черно-белые цвета стен. Из закрытых кабинетов слышались голоса учителей, редкий говор или смех ребят. Слабо свистел ветер сквозь щели в плохо установленных окнах. С улицы раздавался лай собаки, гудки автомобилей. Проскрипела дверь, открываемая Катей, и этаж наполнился громкой болтовней детей, разобрать которую человек со стороны был бы не в силах. Скрип петель. Грохот от захлопнутой двери.

11.
Учитель по русскому языку ненадолго покинул кабинет, поэтому там воцарился хаос. Дети, не стесняясь, громко разговаривали, включали музыку на мобильных телефонах на полную мощность, ходили по классу, то и дело выходя наружу, дабы погулять по этажам.
- …в курсе, что она недавно засекла, как Васька на улице с друзьями пьянку устроил? – мальчик в круглых очках, и с дерзким взглядом говорил соседу по парте.
- …и она такая говорит: «А меня не волнует, неси записку сюда»! Представляешь? – с возмущением высказывалась девочка в другом конце класса, высокомерно подняв голову, словно пытаясь всем своим видом показать, что она – принцесса, и никто не имеет права как-либо ее обидеть.
- Ага, – безо всякого энтузиазма кивнула ее соседка, положив голову на парту, пытаясь заснуть. Она не говорила того, что изображала всем своим видом: «Да умолкни ты, меня это не волнует».
- …и вот я ей отвечаю: «Да!», – с гордостью сказал своему соседу по парте упитанный паренек со стрижкой «под ежика».
А в конце класса, возле двери, которая то и дело со скрипом открывалась и закрывалась, сидела Катя. Она положила на парту сумочку, а на нее голову, пытаясь заснуть и забыть все переживания. Слева от нее сидел Темка, который внимательно глядел на девочку.
- Что, дома не выспалась? – непринужденно и с шутливой ноткой спросил юноша. Екатерина будто уснула. Тема уткнулся лбом в парту, некоторое время бездумно смотря в исписанную похабностями деревянную поверхность. Он повернул голову набок, вновь уткнувшись взглядом в знакомое до боли лицо.
- Я дома почти не сплю… – тихо сказала Катя, повернула лицо к Теме и открыла глаза. Потускневшие синие глаза, в которых еле теплилась какая-то искорка жизни. Ее взгляд был тяжелым, грустным и обреченным.
- Почему? Бессонница? – с некоторым интересом спросил парень, подняв голову и откинувшись на стуле.
- Нет. Не совсем. Мне дед мешает. По вечерам он напивается… и почти матом орет на всю квартиру, кричит, что ненавидит правительство за маленькую пенсию, на которую толком и не выпьешь. Или кричит насчет того, как не любит меня. А порой бывает, что он просто с кем-то невидимым разговаривает. Псих чертов… Когда-то к нам приходили соседи и пытались его заткнуть, но он чуть ли не бросался на них с кулаками. Грозились вызвать милицию, но потом просто плюнули на него и теперь больше не приходят. В такой обстановке мне трудно заснуть… и я иногда просто боюсь… что он ворвется ко мне в комнату и прикончит меня, – слова лились из ее уст словно сами по себе. Тихо, без эмоций, она впервые за долгое время поведала человеку так много о своей жизни.
До этого момента она никому не рассказывала о том, как живет. Лишь, перекидываясь с кем-то фразами, она отвечала на вопрос о том, с кем она живет: «С дедом». А сейчас ей было совершенно все равно, кому это рассказать, Катя могла бы это поведать и растерзанному плюшевому мишке у нее в комнате. Ей надо было высказаться.
Тема смотрел на нее круглыми от удивления глазами, никак не ожидая такого ответа. И он впервые слышал о том, в каких условиях живет Возрожденская. Он не был из тех людей, которых легко удивить. Его последнее время мало что волновало, но такое известие его зацепило.
- А давно ты с ним живешь? – единственный вопрос, что пришел Темке на ум.
- Два года, – спокойным тоном ответила Катя.
- А до этого где жила?
- С родителями. Я переехала к деду.
- Зачем?
У девочки кольнуло сердце.
- Надо было, – уже резко сказала она.
Вновь для них вокруг резко воцарилась тишина. Дети вокруг открывали рты, но из них не вылетало ни звука. Дверь беззвучно ударялась о косяк. Книга с соседней парты упала на пол, но не было привычного хлопка. А в воздухе эхом повисло «надо было… надо было… надо было…». Екатерина подняла голову с сумочки, расстегнула на ней молнию, выудила оттуда расческу, резинку для волос и зеркальце. Тема наблюдал, как она без энтузиазма расчесывает прямые каштановые волосы, собирает их в хвостик.
Проведя рукой по вьющимся черным волосам, мальчик вздохнул. Они молчали. Весь мир для них затих. Спустя несколько минут Артем что-то тихо спросил. Екатерина бросила расческу в сумочку, вновь повернула лицо к нему, и второй раз за этот месяц их взгляды встретились. Снова кольнуло в груди, внезапно проснулся стыд, жалость. Вмиг Катя вспомнила то, что тогда сделала с парнем. Хоть она и не расслышала вопроса, но она уже знала, что спросил Темка.
- За что? Почему ты тогда так со мной поступила? – переспросил он спокойным тоном.
Екатерина промолчала, отвела взгляд в сторону. Она не знала, как ответить на вопрос, она сама не знала, почему так тогда поступила.
- Ты знаешь, что потом со мной было? Знаешь, как мне было хреново? Хоть представляешь? Да, это было месяцев шесть назад, давно было, пора бы забыть… но я хотел спросить: зачем ты это сделала?
«Да… представляю, как ты страдал… я тебя просто уничтожила тогда. Я не знаю, почему тогда так посмеялась над тобой. Я была дурой… хотя такой же и осталась. Но мне действительно жаль, что так… что я так поступила… забудь, пожалуйста, забудь об этом…». Девочка не знала, говорила ли она это, или только думала, но это не имело особого значения, так как Тема не слушал и даже не смотрел в ее сторону. Он смотрел в окно, за которым тихо кружились снежинки, плавно опускаясь на заснеженные деревья.
«Извини!» – попыталась произнести Екатерина, но не смогла.
Тема встал на ноги и, не оглядываясь на девочку, направился в другой конец класса. А она смотрела ему в спину, и вновь пробудилось то желание, что было у нее этой ночью: вернуть все обратно. Родителей, его любовь, свою счастливую улыбку… весь мир обратно…
Ди-джей где-то там, на небесах, вернул рычажок громкости в исходное положение, и класс снова заполнился звуками.

12.
Он сел на старенький школьный стул за партой в другом конце класса, даже не оглянувшись на Катю. По привычке провел рукой по волосам. К нему тут же подсел его единственный лучший друг в школе – Никита, которого в школе зовут проще – Ник. Он был практически такого же высокого для своих лет роста, как и Тема; обладал схожей привычкой ерошить волосы на голове; в некоторой степени характеры друзей были похожи.
Тема даже не взглянул на оказавшегося рядом друга и, словно загипнотизированный, уставился на надпись в центре школьной доски: «Восемнадцатое февраля», чуть ниже: «Классная работа».
И, наконец, в класс вернулся учитель, лишь своим видом заставив всех учеников заткнуться и сесть на места. Говоря стандартные слова: «Здравствуйте! Открывайте тетрадки, записывайте число. Сегодняшняя тема…» учитель открыл толстую тетрадку с записями, выискивая план урока на нужный день.
Тема достал из портфеля тетрадь, где на обложке среди небольших рисунков, что он рисовал от скуки, красовалась надпись: «Тетрадь для работ по русскому языку ученика 9 класса «Б» средней школы №1600 Некричалова Артема». Не пытаясь вникнуть в суть того, что говорит учитель, он под диктовку записывал тему урока. Уткнувшись подбородком в парту, Артем начал неспешно выводить на полях новый рисунок, которыми и без того была изрисована тетрадка.
- Темка! Не помню, рассказывал ли тебе историю… В общем, у меня велосипед-то угнали! – шепотом говорил Ник другу.
- Ммм… как? – без особого интереса спросил Артем.
- Да вот дело было так… я ездил тут, неподалеку…
Совершенно не пытаясь осознать слов соседа по парте, Тема увлеченно пытался нарисовать задуманный рисунок. Мысленно отстранившись от всего мира, он задумался о том, считает ли себя счастливым. «А ведь, в общем-то, да. Друзья у меня есть, с одноклассниками отношения еще нормальные… хоть и ссорился раньше неслабо. Учусь вроде бы как тоже неплохо. Да и живу в свое удовольствие… Хотя раньше и было все совершенно иначе. Раньше и близких друзей больше было. А сейчас… Да а разве нужно мне это? Мне вообще ничего не нужно».
- … и, прикинь, выхожу на улицу, а его нет! – шептал Ник, записывая правило, которое диктовал учитель.
- Ничего себе! – монотонно отозвался Темка, штрихуя черной гелиевой ручкой рисунок.
«А Катя? Что вот я о ней думаю?» – задался вопросом Артем. – «Да по сути дела мне на нее теперь плевать. Сколько времени прошло? Пора бы забыть уже… хотя мне ее даже теперь слегка жаль. Жить в таких условиях…» Тема содрогнулся, представив себе ее деда.
«И вообще… она выглядит так… что мне просто смотреть на нее грустно. Сразу видно, как она потрепана жизнью. Или, может, она сама себя до такого довела?»
Артем, как и все его одноклассники, видел Возрожденскую, как депрессивную девушку, у которой отсутствует всяческое желание с кем-нибудь общаться. А если кому-то и удавалось поговорить с ней, то удовольствия не получал никто. Разговор мог быть спокойным, но как только кто-то касался какой-либо определенной темы, как она грубила и не хотела больше разговаривать. Эта девушка всегда прятала взгляд, никому не хотела смотреть в лицо. Она стремилась одеваться в темную одежду, красить ногти исключительно темно-красным лаком.
Кто-то из класса ее ненавидел. Кто-то не обращал ровным счетом никакого внимания. Кому-то она была противна, и ее избегали. Может, кто-то и побаивался. Никто не знал, были ли у нее друзья вне школы, но насчет класса каждый мог сказать без запинки: «Нет, с ней в нашем классе не общается никто».
«Задумывался ли кто-нибудь, почему она такая?», задался вопросом Артем, и сам же на него ответил: «Быть может. Может, считали, что это из-за ее родителей. Может, что из-за тяжелой жизни…»
Тема осознал, что жалеет Катю, понимает, как ей тяжело живется. Ей трудно даже не из-за деда, родителей или класса, а именно из-за своего противоречивого характера, когда она живет по каким-то никому не ведомым принципам, хотя в глубине души хочет совершенно другого.
- Так хочется, чтобы у нее все сложилось так, как она того хочет. Пусть что-то ее изменит, что сделает ее жизнь легче. Я этого действительно хочу… потому что, как не крути, а она мне еще нравится, – тихо сам себе прошептал Некричалов, и в последний момент осознал, что проговаривает мысли вслух.
-…пришел домой, весь грязный, на колене порваны джинсы, нога расцарапана! У родителей глаза на лоб полезли, – увлеченно рассказывал Ник пребывающему в прострации другу. – И я им… А? Что ты сказал? – с запозданием переспросил он.
- Я? Да говорю, что это ты неслабо попал. В общем, представляю, что было дальше. И что теперь собираешься делать? – спросил Темка таким тоном, будто все время его увлеченно слушал.
Его друг вновь принялся за рассказ, а Артем тем временем откинулся на стуле, оценивая свой рисунок, на котором были изображено множество ленточек в пространстве, где некоторые шли прямо, какие-то были изогнуты, некоторые путались меж собой, а некоторые были оборваны и мрачно повисали на других. «Линии жизней переплетаются друг с другом, обрываются друг из-за друга», – подумалось Артему.

13.
Когда они выбежали из школы, Дмитрий в шутку толкнул Костю а сугроб. Тот не удержался на ногах и под дружный смех одноклассников плюхнулся в пушистый, словно вата, снег. Поднявшись на ноги, мальчик быстро отряхнулся и без нотки злобы, улыбаясь, негромко сказал:
- Ну ты и скотина…
Почему-то эта с чувством сказанная фраза несказанно повеселила его одноклассников. Один из них со смехом похлопал Костю по спине, который продолжал лишь скромно улыбаться.
- Пойдемте скорее, а то скоро урок начнется.
В этой дружной компании из пятерых человек все знают друг о друге практически все. В ней нет ни намека на лидера, практически никогда не было ссор или хоть каких-нибудь конфликтов. Между ними установилась крепкая дружба, где всякий может помочь другу в сложной ситуации. Как, собственно, обычно и бывает. Гуляют они всегда вместе, и не было ни случая, чтоб хоть один из них сидел дома, когда остальные гуляют.
В компании есть множество многолетних традиций, среди которых – посиделки в ресторанчике «У Императора», который расположен недалеко от школы и где официанты знают каждого из них в лицо. Они никогда не заказывают там много еды, в основном довольствуясь напитками. Двое из компании неспешно выкуривают по три-четыре сигареты за чашечкой кофе. Это Дмитрий по кличке Димыч и Толик. Костя предпочитает обычный черный чай, изредка заказывая какую-нибудь выпечку. А братья Сергей и Шурик, что из восьмого класса «А», обожают потягивать через трубочку молочные коктейли. Изредка заказывают и алкогольные, которые, по неизвестной причине, вопреки законам, им позволяют покупать.
Народ быстрым шагом двинулся к магазинчику, который уже с десяток лет стоял через дорогу от школы. Костя вновь оглядел всех друзей, с теплым чувством понимая, насколько он привык к ним.
Они вышли с заснеженной территории школы, где единственный дворник угрюмо сгребал специальной лопатой снег с дороги. Скрежетание железной снеговой лопаты по асфальту было непременным атрибутом зимы для Кости. Если бы он ранним зимним утром вдруг проснулся и не услышал этого привычного звука, он бы сказал вслух: «тут что-то не так…». Компания пошла по узкой заасфальтированной дорожке, что виляла меж старых пятиэтажных зданий, крыши которых были завалены снегом, слегка подтаявшим из-за теплой погоды. И то и дело где-то с высоты на деревья красивыми потоками осыпался снег.
Друзья вынырнули из плотно застроенного жилыми домами района, оказавшись у небольшой дороги с двухрядным движением. Перебежав проезжую часть под резкие гудки автомобилей, они зашли в магазин с неприметным названием «Express-№8», смысла которого никто не видел и не искал. И вообще никто не понимал, какого черта такой маленький магазинчик, в котором продукты едва умещаются на прилавках, а краска обсыпается со стен, имеет свое собственное название.
Компания с шумом ввалилась в магазин, Сергей с Шуриком купили по банке колы, а остальные передумали тратить на что-либо деньги, желая сэкономить их на пятницу, дабы в свое удовольствие посидеть в ресторанчике.
Спустя пару минут компания подбегала к школе, опаздывая на урок. Две пустые банки из-под колы братья кинули в урну возле школы, бежавший впереди Костя распахнул двери школы, народ поднялся на третий этаж, ворвался в класс, где уже шел урок. На вопрос, почему они опоздали, Толик ответил:
- Мы проветриться хотели… В школе душно очень.
- Ага, – поддакнул Костя.

14.
Троллейбус тряхнуло на кочке, и Катя проснулась. Утро было точно таким же, как и все остальные. Она сидит на заднем сидении возле окна и спит. А внутри – полная пустота, никаких чувств и мыслей. Только в груди немного покалывает тихая и непонятная грусть.
Катя прислонилась плечом к холодному окну, глядела на ледяные узоры. В них она видела Природу, потерявшую свою душу и заледеневшую, которая теперь стала бесчувственно-белыми и колкими остатками своего прежнего величия.
«А недалеко от этой остановки стоит школа… какой же там номер? Шестнадцать ноль пять, по-моему…» – пронеслось у девочки в голове. Троллейбус остановился, двери открылись, люди, как скот, толкая друг друга, ввалились внутрь. Кто-то подсел к Кате, а она тем временем прислонила лоб к ледяному стеклу и закрыла глаза, думая о том, что сама скоро окончательно потеряет душу и станет точно такой же, как и безжизненные узоры на стеклах.
Девочка поняла, что она устала от своей мрачной и однообразной жизни. Она понимала, что больше не может терпеть тот мир, в котором она живет, и саму себя. Она устала каждый день видеть одни и те же лица, ежечасно наблюдать за самодовольными людьми. Не может ежесекундно терпеть саму себя, понимая, что единственный человек, виноватый в этой ужасной жизни и всеобщем презрении – она сама. Катя поняла, что устала так жить, когда каждый день чувствует к себе ненависть всего мира.
Сердце кольнуло снова, на глаза навернулись слезы. Она сжала кулаки, пытаясь удержать рвущийся из горла крик. Желание закричать исчезло, но тяжесть на душе только усилилась.

15.
Константин последним зашел в троллейбус и сел на одно из немногих свободных мест рядом со знакомой ему девчонкой в темно-бордовой куртке и черных джинсах, которые были прорваны на правой коленке. Сам он откинулся назад и уставился в крышу троллейбуса, бездумно рассматривая потрескавшуюся и в некоторых местах обвалившуюся краску. На удивление себе он ни о чем не мог думать. Как перед сном, после долгого и выматывающего дня, когда единственная цель для человека – забраться в постель и уснуть.
Но он не вымотался, а лишь немного устал. Он не знал точно, почему, но в глубине души чувствовал, что устал от всего.

Глава 2
Плач души

1.
Тетрадь
для работ по литературе
ученицы 9 класса «Б»
средней школы №1600
Возрожденской Екатерины
Шуршание тетрадных листьев.
Двадцатое февраля.
Классная работа.
Щелчок ручки, тихий скрежет стержня по бумаге. Голос учителя. Шум в голове. На тетрадном листе начинает появляться какой-то рисунок. Это черное сердце, скованное из листов железа. Из одной железной пластины вылетают винты, и та приоткрывает спрятанную под собой надпись, нацарапанную по металлу. «Rock». Вокруг сердца ручка медленно вырисовывает красными гелиевыми чернилами обруч, после чего останавливается над пустым пространством на бумаге. Ручка трясется, не может удерживаться в одном положении до тех пор, пока вновь не утыкается в разлинованную бумагу и не начинает выводить новый образный рисунок. Миниатюрный шарик продавливает на слегка ворсистой бумаге миниатюрные борозды, оставляет за собой чернильный след.
Теперь на бумаге появилась бабочка. Крылья раскрыты, но она не летит. Ее слабые крылышки с неприглядными рисунками прилипли к паутине, на краю которой свою жертву поджидает паук. Паук удерживается на раскачивающейся паутине, из которой всеми силами пытается вырваться бабочка, и готов сорваться с места.
Аккуратненькая женская рука, на средний и указательный палец которой нацеплены позолоченные кольца, хватает тетрадный лист, вырывает его, комкает, но не выбрасывает, а оставляет на столе. Длинные ногти на руках накрашены темно-красным лаком, в некоторых местах хозяйка заметно обгрызла их. Кожа бледная, гладкая и без единой царапинки или шрама.
Пальцы аккуратно хватают гелиевую ручку с синими чернилами и ею заново выводят посредине страницы:
Двадцатое февраля
Классная работа

2.
Екатерина встала вдали от всех, у окна. Она никого не желала видеть, поэтому отвернулась и приложила лоб к ледяному стеклу. Девочка смотрела вдаль, сквозь заваленные снегом угольно-черные ветки деревьев, ее взгляд упирался в угрюмые серые железобетонные здания.
На душе висел непосильный для нее груз. Казалось, что сердце разорвется от непонятной и тяжелой грусти. В мыслях было пусто. Катя смотрела в окно и не осознавала, где находится и кем является. Мир вокруг слился в единое целое; десятки учеников перестали казаться людьми, они похожи на какую-то единую массу, произвольно перемещающуюся по коридору. Смех, разговоры, крики, шорох, шаги, музыка десятков мобильных телефонов – все звуки слились воедино, в какую-то уродливую какофонию школьного мира.
Катя с трудом пришла в себя и отвернулась от окна, оглядев зал, заполненный детьми, старшеклассниками и ее одноклассниками. Вдали, около кабинета алгебры и геометрии, она заметила Темку, который общался с Никитой, его другом. Артем улыбался, слушая его, изредка смеялся. Он засунул руки в задние карманы черных джинсов, в которых, скорее всего, лежал слегка побитый мобильный телефон, кошелек с кучей мелочи и ключи от квартиры. Он весело улыбался, слегка прищурив глаза, и старательно пытался не смотреть в сторону Екатерины. Никита что-то оживленно рассказывал Темке, активно жестикулируя руками.
Недалеко от них, тоже рядом с дверью в тот же кабинет, на своем школьном портфеле уселся Катин одноклассник – Василий. Он угрюмо смотрел в пустоту, придвинув к себе колени и уткнувшись в них подбородком. Мальчик был известен как зубрила, который не видел жизни без учебников и хороших оценок. И, тем не менее, он не обладал умной головой и умением мыслить, поэтому общаться с ним было совершенно неинтересно, так как все, что он мог говорить – это только заученные фразы из школьных учебников и книжек.
Егор. Екатерина считала его жутким типом. Громкоголосый юноша невысокого роста и почти налысо побритой головой, в слегка мешковатой одежде, которая свойственна реперам, не внушали девочке совершенно никакого уважения. По ее мнению, Егор любил совать нос не в свои дела и пытаться восстановить справедливость, даже там, где посторонняя помощь не требовалась.
Этот жуткий тип прошел в двух шагах от Возрожденской, направляясь к большой компании парней, собравшихся около окна в другом конце зала. Он мельком взглянул на девочку, и во взгляде она прочла неприязнь, которая граничила с отвращением.
Девочке начало казаться, что время замедлилось. Не остановилось, а именно начало течь немного медленнее. Люди плавно передвигались, их головы неспешно поворачивались, рты лениво открывались, но из них не вылетало ни звука. Катя словно видела весь зал одновременно, получалось наблюдать за каждым человеком из полусотни. Видела, как кто-то запрокинул голову назад и начал смеяться. Кто-то отвернулся от приятеля и пошел по коридору к кабинету математики. Кто-то случайно задел малыша плечом, остановился и схватил, дабы тот не упал. Какая-то девочка пробежала рядом, за ее спиной развивались волосы.
Ди-джей за пультом где-то на небесах нажал на кнопку, звук в мире отключился, и все затихло. А девочка все продолжала смотреть на школьников, которые с мрачной грацией проплывали мимо и не обращали на нее никакого внимания, словно она была призраком, остатками человеческой души.

3.
Завывал ветер, гнулись деревья, с веток на землю шумно падали последние комья снега, оголяя уродливые черные сучья. С неба не летело ни единой снежинки, и от этого, казалось, становилось холоднее, но не только телу, а еще и душе. Непроницаемый мрак ночи сковывал движения, проникая вглубь людей, заставляя их забыть обо всех своих делах, проблемах или чем-либо счастливом, и думать только о том, насколько же холодно… о том, как бы поскорее добраться до дома и спрятаться в тепле.
Высокие и угрюмые фонари отбрасывали тусклый свет, а некоторые уже давно погасли, отчего люди проходили под ними, пребывая в абсолютной тьме, так как даже луна не соизволила выглянуть из-за земной тени и осветить угрюмый город. Случайный прохожий всякий раз со страхом оглядывался вокруг, пытаясь хоть что-то разглядеть непривыкшими к тьме глазами, и боялся увидеть рядом детину с ножом в руке и услышать многим до боли известные слова: «Деньги давай!». Люди лучше прятали в карманах мобильные телефоны, ключи от квартир и паспорта, крепче сжимали в руках сумки и прибавляли шагу. Сплошь и рядом можно было встретить подобных испуганных людей.
Эти предосторожности не были беспричинными, так как по радио или в новостях по телевидению постоянно сообщали об ограблениях, избиениях, изнасилованиях или убийствах, что происходили здесь, на Васильевской улице или рядом. Никакой житель не хотел бы попасться в руки преступникам и стать очередной жертвой, чтобы потом какой-нибудь толстяк сидел перед телевизором, потягивал из горла пиво и, почесывая пузо, сказал о нем: «Маня, а там опять кого-то грохнули!». Поэтому люди при всякой возможности обходили эту темную улицу стороной, ибо они дорожили своей честью и жизнью.
Но Катя уже привыкла к подобному страху, не избавилась, а лишь привыкла. Для нее уже было не впервой увидеть где-то вдали, возле гаражей, трех-четырех подростков в черных шапочках и дымящими сигаретами в руках. Она уже рефлекторно замирала на месте, как только видела не внушающих доверия людей, и внимательно следила за ними, готовая сорваться с места в любой момент и убежать прочь. Были случаи, когда Возрожденская слышала за спиной тихие шаги, потом чьи-то заигрывающие словечки, и она бросалась прочь от человека. Для Кати не было другого пути домой, так как она жила именно на Васильевской улице, в мрачном доме с побитыми стеклами и обвалившейся краской, на третьем этаже в квартире своего деда.
Теперь девочка шла от своей подруги. Она еще не показывалась у себя дома, как, собственно говоря, бывало почти каждый день. Обычно Катя просыпается рано утром, даже раньше, чем ей надо выходить в школу, так как она не хочет пересекаться с опекуном за завтраком, затем убегает в школу. После уроков она идет к своей подруге, которая живет недалеко от Васильевской улицы, и они вместе до самого вечера убивают время, иногда спуская последние деньги на алкоголь или просто сидя на лавочке и наблюдая за прохожими, ведя беседу о ненавистной жизни. И уже только когда совсем стемнеет и Екатерина почувствует недовольное урчание желудка, она возвращается домой, совершенно готовая к тому, что пьяный дед ударит ее по лицу или в живот, как только она выскажет желание поесть.
В таком же состоянии она возвращалась сейчас домой. Она четко представляла, что ее ожидает, как только она войдет в квартиру.
«Вот я подхожу к дому. Чувствую запах чего-то протухшего. Это смердит помойка, которую додумались поставить прямо около моего подъезда. Открываю дверь в подъезд. Она гадко скрипит. Как только начинаю подниматься по лестнице, чувствую новые запахи. Их сотни. Запах помоев, сигаретного дыма, чего-то сгнившего, старых матрасов, обвалившейся штукатурки, истлевших газет, спичечной серы, гари, сырости, жженой резины…
Первая лестница… вторая. Второй этаж. Третий. Мой. Вот я у двери. Чувствую, как изо всех щелей двери несет перегаром. На всякий случай озираюсь вокруг, хоть и ни черта не вижу в темноте, достаю из сумки ключи, тихо отпираю дверь. Сначала слегка ее приоткрываю, заглядываю внутрь, ищу деда. Вот он, как обычно, сидит на кухне, меня не видит, так как сидит ко мне спиной, а к холодильнику и окну лицом. Я тихо захожу в квартиру и закрываю дверь. На цыпочках прохожу в свою комнату, кидаю сумку и переодеваюсь.
Снова подхожу к кухне, меня окатывает запах спирта, глаза слезятся от него. Я говорю тихо:
- Деда!
Он поворачивается ко мне, и я вновь вижу эти покрасневшие глаза. Дед в течение тридцати секунд пытается понять, кто я такая. Когда до него доходит истина, он хрипит мне:
- Пришла все-таки. Я надеялся, что тебя кто-нибудь по пути убьет.
Смеется шутке. По смеху невозможно определить, был ли это просто черный юмор или это сказано серьезно. Смех странный, он часто прерывается иканием и кашлем. Но понятно только одно: дед пьян как обычно.
- Деда, я голодная… чего у нас есть поесть?
Вот я как всегда стою, беспомощная. Все зависит только от него, ведь как бы он пьян ни был, а к холодильнику, если захочет, не подпустит. Сколько уже раз бывало, что я ложилась спать голодная!? Не счесть…
Он встает. Подходит ко мне. Хватает за волосы и швыряет к моей комнате. Я падаю на грязный пол. Слышу удаляющиеся шаги. Через несколько секунд слышу, как деда ставит водочную рюмку обратно на стол, что говорит о том, что очередная порция этилового спирта попала ему в желудок.
А я лежу. Передо мной – порванные валенки, два окурка и пустая пачка «Винстон», пепел возле плинтуса. Все лежу на полу и не могу подняться на ноги. Потому что все тело ноет. Потому что плачет душа».
Вдруг Екатерина очнулась и поняла, что забрела совершенно не туда. Она знала, где находится, потому что за то время, пока живет с дедом, вместе со своей подругой истоптала все дороги, что были в радиусе десяти километров от школы.
Она резко развернулась и пошла обратно, к своему дому. Девочка угрюмо опустила голову, глядя на свои ноги и на дорогу, слегка припорошенную снегом. А слева и справа от асфальта высились огромные сугробы, которые усердные дворники сгребли с дорог. На вид эти снежные горы были кристально чистыми, какими-то сказочными рисунками, как из детской книжки. Снежок был пушистым, мягким и будто бы даже теплым.
«Но внутри они совершенно другие», – думала девочка. – «Гарь и копоть осела на прежних слоях снега, а внутри спрятаны тонны мусора, которые медленно гниют. Когда наступит весна, то от этой сказочной красоты останется лишь грязная лужа, в которой плавают окурки, пивные крышечки и кучи полиэтилена. И никакой красоты… Внешность порой так обманчива…»
На душе у девочки становилось все тяжелее. Она понимала, что ее воротит от этого мира, облачившегося в нелепый костюм невинности и красоты. Она видела вокруг много прекрасного, но знала, что если копнуть слегка глубже, то столкнешься с уродством и грязью, которого и без того хватает в мире, что окружал Екатерину.
Но девочка понимала, что происходит с ней. Она осознавала, что ненавидит весь окружающий мир, что не может видеть в нем ничего положительного, что всегда ищет в людях черты, которые она терпеть не может. Понимала, что старается спрятаться ото всего, что не хочет привыкать к миру, который ненавидит, не хочет менять ни его, ни себя. И главное, она понимала, что эта всеобщая ненависть ее ни к чему не приведет, что она будет одинока до конца своих дней, если хоть что-нибудь в себе не изменит…

4.
- Егор! Отдай зажигалку! – откуда-то из-за гаражей справа от дороги послышался веселый голос. И именно такой голос боится услышать каждый прохожий, что попадает на Васильевскую улицу. В нем не слышится ни капельки ума, по нему понятно, что его обладатель только что изрядно поддал, отчего едва может контролировать свою речь, и от этого она становится чрезмерно громкой. И любой человек из дома рядом с двориком, где развлекаются подростки, хочет он того или нет, слышит каждую фразу развлекающегося молодого поколения.
- Иди ты… знаешь, куда? – второй веселый голос пронзал ужасающую тишину зимней ночи.
Смех прокатился по дворику. Из-за того, что кроме подростков, удобно устроившихся на лавочке, в округе никто и ничто не издавало ни звука, можно было услышать каждый их шаг, каждый шепоток. Двое из компании решили впасть в детство, поэтому сели на поскрипывающую карусель и неспешно кружились.
- Ну, так вот… на чем я остановился? – кто-то из подростков негромко продолжил свой рассказ. – А, да! Так вот. Я катался тут неподалеку на своем велосипеде. Проголодался немного, решил купить чего-нибудь перекусить. Ну вот, подъехал к магазинчику. Ну, магазин возле школы, все его знают. Вот. Подъехал, вел поставил, купил себе сухариков, выхожу обратно… а вела-то нет! Оглянулся…
- Ну, ты неудачник! – четвертый басистый голос прервал речь. Снова дворик сотрясся от дружного смеха. Запросто можно представить, как уже какой-то недовольный человек вылезает из своей постели, сует босые ноги в домашние тапочки, подходит к окну и с лицом, полным злобы и негодования, смотрит на большую компанию, что решила скоротать ночь именно в этом дворе.
- Ник, без обид! Но все же каким же это надо быть идиотом, чтобы оставить свой велосипед без присмотра на пару минут? – раздался громкий второй голос, который принадлежал Егору, что у кого-то стащил зажигалку.
- Но ведь это всего лишь две минуты… немного! – довольно тихо ответил Ник.
- Не, дружище! Помнишь, как ты сам чей-то велосипед по приколу не стащил? Не помнишь? Мы гуляли все вместе, а ты заметил, как кто-то подъехал к магазину и поставил вел! Ты же тогда еще сказал: «Давай по приколу стащим?». А потом еще к нему побежал, слава богу, тебя удержали. Вот, теперь вспомнил! Вот и с твоим велосипедом то же самое, кто-то приколоться хотел, да его друзья не удержали.
Снова оглушительный смех.
Цок… цок… цок… Екатерина шла по асфальту, стараясь ступать как можно тише, чтобы ее не услышала компания. Но все же не было желания соблюсти максимальную осторожность и обойти весь двор окольными путями, чтобы подростки ее не видели – ей хотелось поскорее очутиться в теплом доме. Она уже подходила к подъезду, видела его перед собой, даже углядела светящееся окошко своей квартиры. Слева – длинная побитая кирпичная стена, скрывавшая территорию какого-то небольшого завода. Справа – ряд гаражей, который через несколько метров кончался и открывал вид на изгаженную подростками детскую площадку. Катя очень сильно надеялась, что ее не заметят, так как им в голову может взбрести все что угодно, и бегством от них не спасешься, так как если им будет надо, они догонят кого угодно.
Три шага до конца ряда. Два. Один. «Ну, с богом!» – подумала Екатерина и прибавила ходу, стараясь не слушать то, что говорили подростки в десяти шагах от нее. Но, тем не менее, обрывки фраз до нее доносились.
- …вернешь, наконец, зажигалку?
- …честно говорю!
- …это кто?
- …не верю!
- …кажется, из нашей школы?
- …не, не отдам.
- …давай-ка подойдем?
- Давай!
- Твою мать! – прошептала Катя и перешла на обычный шаг, так как знала, что убегать от них бесполезно. Теперь она внимательно прислушивалась к звукам и голосам. Скрип снега под десятком пар ног. Звон бутылок. Щелчки зажигалок. Шепот, тихий смех. Шаги. Все ближе… Екатерина глубоко вздохнула.
- Катя! Ты что ли? Привет!
Девочка оглянулась и, когда она увидела компанию, на душе у нее заметно полегчало. Оказалось, это ее одноклассники, люди, с которыми она учится вместе уже девятый год. Катя слегка улыбнулась, но улыбка появилась лишь на мгновение и сразу же исчезла. Она вспомнила, куда направлялась и отвернулась от одноклассников, которые, несмотря на весь свой устрашающий вид, были рады видеть знакомое лицо. Девчонка гордо приподняла нос кверху и пошла вперед по дороге, игнорируя одноклассников.
- Возрожденская! Скажи нам хоть «привет»! – немного обиженно сказал Егор. Екатерина не обратила внимания на просьбу, так как никакого желания общаться с ними у нее не было. Она не знала и не хотела знать, почему так ненавидит их. Девочка нахмурилась и плотнее укуталась в черную куртку.
- Катя? – Никита подбежал к ней и схватил за плечо. Она, стиснув зубы, скинула руку, но все же остановилась и обернулась. Возрожденская увидела перед собой добродушно улыбающегося Ника. Его светлые волосы были взъерошены, ясные карие глаза оглядывали то Катю, то друзей. А улыбка была по-детски наивной.
В двух шагах от Никиты высился Егор. Он был ниже Кати, но горделивая осанка и могущественный вид делали его выше. Его строгий взгляд, нахмуренные брови, руки, вечно сжатые в кулаки, идеально чистая черно-красная куртка – все внушало людям, что он – лидер этой компании. Егор всегда славился своим решительным и слегка дерзким характером, он был самым известным затейником во всей школе и всегда мог придумать какое-либо интересное занятие всей компании. Он – хороший организатор и без труда может собирать огромные компании, чтобы всем вместе куда-нибудь пойти или поехать, например, за город на шашлыки. И, тем не менее, Екатерина его терпеть не могла, так как считала не в меру зазнавшимся, тщеславным и злым человеком. Но одновременно с этим она слегка побаивалась Егора за его агрессивный нрав.
- Что вам нужно? – резко спросила Катя, с отвращением глядя на Егора и компанию.
- Ну… просто… может, с нами посидишь за компанию, раз уж встретились? – предложил Никита, посмотрев на остальных. Он заметил, что все внимание сосредоточено именно на Екатерине. Не смотря на то, что они были ее одноклассниками, все мало чего о ней знали. Каждому хотелось узнать о девочке больше. Из интереса.
Екатерина задумалась лишь на секунду, после чего негромко, но четко ответила:
- Нет, я не хочу проводить время в вашей компании.
- Почему? – с интересом спросил кто-то. Послышался щелчок зажигалки, в воздух взвился дымок.
- Да отвалите вы! – со злобой выпалила Катя.
- Ну, все-таки может, скажешь, почему же ты нас так не любишь? – слегка с угрозой спросил Егор, подойдя ближе, рукой отстранив в сторону Никиту. Вся компания заметно приблизилась к девочке.
Екатерина с ненавистью оглядела компанию подростков, замечая, как их лица становятся все серьезнее. Ник перестал улыбаться и уже, нахмурившись, смотрел только на Катю. Где-то в душе девочки разгоралась злоба, она мечтала о времени, когда навсегда расстанется с этими лицами, глупыми ухмылками. «Отвалите от меня! Столпились, как стадо баранов. Ухмыляются, уроды. С каким бы наслаждением я пристрелила вас, будь бы в руках пушка…»
Но нервы были на пределе, она понимала, что сейчас находится на грани и любой подросток из компании готов свернуть ей шею. Девочка непроизвольно отступила на шаг и чуть заметно вздрогнула от испуга, когда под ее каблуком зашуршал кем-то выброшенный пакет.
Она видела, как вокруг нее выстроились ребята, как изваяния. Их лица спрятались в тени. В воздухе повисла тишина, такая же мрачная, как и окутывающая город тьма. Во всех окнах погас свет, они без интереса наблюдали за разворачивающимися событиями. И ни человеческой речи, ни шагов, ни шума автомобилей, ни голоса диктора из телевизора – полная изоляция, с накаляющейся атмосферой ненависти. Двенадцать подростков, у многих из которых на куртке сзади изображены логотипы их любимых групп, отбрасывали короткие тени на искрящийся и безупречно белый снег. Они накинули на голову капюшоны, а в карманах курток спрятали руки, которые то и дело сжимали в кулаки.
Среди безмолвной ночной тьмы черные силуэты подростков полукругом высились около одной девочки. Екатерина стояла ровно в центре круга света, отбрасываемого молчаливым уличным фонарем. Только при свете было видно, как с небес на землю падают колкие снежинки. Казалось, что тринадцать человек находились на сцене, освещаемой единственным прожектором, в луче которого летает пыль, а зрители вокруг заснули, не имея ни малейшего желания узнать о судьбе девчонки.

5.
- Ну? Что же мы тебе такого сделали, что ты к нам так относишься? – тихо спросили из толпы.
Катя услышала цокот каблуков, а спустя секунды из-за гаражей появились три девчонки, которые тут же втесались в компанию парней. Удивленно оглядывая серьезные лица, они шептались с кем-то, пытаясь понять, в чем дело.
- Идите вы! – выкрикнула Екатерина, резко развернулась и быстрым шагом двинулась к своему дому. Тот был уже недалеко. Вдруг она осознала, что сзади нее воцарилась абсолютная тишина. Не слышно ни шепота, ни шагов, ни щелчка зажигалки или смеха. Сердце замерло, и девочка прибавила шагу, уже почти бежала. Впереди маячил дом, окно на третьем этаже было одним из немногих, что горело. Дедушка был дома и, как всегда, ждал ее прихода, прежде чем лечь спать. Шаг за шагом она приближалась к двери подъезда, постепенно страх отступал, от сердца отлегло.
От сильного удара в спину Катя рухнула на асфальт, который когда-то старательно отчистил от снега дворник, и едва успела выставить руки вперед, чтоб не разбить лицо. Руки сразу заныли от боли и холода. Катя попыталась подняться с земли, но следующий удар в печень вновь уронил ее на асфальт. Девочка закашляла, схватившись ободранной рукой за ушибленное место. Сквозь свое тяжелое дыхание и стук разрывающегося от страха сердца она, наконец, услышала голоса.
- Не кажется ли тебе, что несправедливо так общаться с людьми? Не важно с какими, но все же пойми, что любому человеку это будет неприятно…
- …когда вот так, безо всякой причины…
- …посылают.
Молчание. Кашель Екатерины, стон из ее уст.
- А ведь кто-то…
- …например, мы…
- …может обидеться…
- …или разозлиться.
Следующий удар ногой в тяжелых зимних ботинках с толстой и твердой подошвой был нанесен девочке в ребра, и она перевернулась на спину. Держась обеими руками за ушибленное место, она глядела снизу вверх на людей, которых она сама заставила возненавидеть себя. Ни капли сострадания в лицах, ни доли жалости в глазах. Только поджатые от злобы губы и сжатые до скрипа кулаки.
Краем глаза она заметила движение чьей-то ноги, после чего воздух вышел из ее легких от нового удара. Едва успев перевести дыхание, она закашлялась, когда чей-то черный ботинок врезался ей в солнечное сплетение.
«Стойте… не надо!» – хотела произнести девочка, но у нее не хватило сил даже издать писк. Она закрыла глаза, не в силах больше глядеть на ребят снизу вверх. Из-за следующего удара по ребрам девочка вновь перевернулась на живот и уткнулась лицом в мокрый и грязный асфальт. Дыхание свело, она не могла дышать, все ее тело тонкими и острыми иглами пронзала боль, от которой из глаз непроизвольно текли слезы. Болела грудная клетка, было ощущение, что у нее переломаны кости.
Бум. На секунду онемела нога, но потом ощущения вернулись всплеском огня. Катя попыталась ползти вперед, но ее попытки были ничтожны. Она подняла голову, но не могла ничего видеть. Ботинок стукнул ее по переносице, из носа хлынула кровь, и девочка тут же уронила голову на окровавленный асфальт.
Тонкий и острый каблук одной из трех подошедших девочек проткнул Кате куртку насквозь и оставил неглубокую рану возле позвоночника, откуда тут же начала сочиться кровь.
Екатерина перестала что-либо чувствовать, почти лишившись сознания. Она не ощущала ударов, которые на нее сыпались вновь и вновь, а только слышала, как судорожно бьется ее сердце, как кричит все ее тело, и тихо плачет душа.
Егор схватил девочку за волосы, поднял голову над асфальтом, после чего резко толкнул ее вниз. Как только ее лоб коснулся покрасневшего асфальта, мир вокруг померк и превратился во тьму.

6.
Старик прокашлялся и поднялся в постели. Горло пересохло, желудок урчал от голода, тело раскисло после сна. Опухшие веки налились свинцом и слипались. Он еще раз громко прокашлялся и сплюнул на ковер. С трудом поднимая веки, он оглядывался вокруг. Темная комната, заставленная старой, но дорогой мебелью. Дубовый комод с потрескавшимся лаком, в котором хранится одежда; высокий, до потолка, открытый книжный шкаф, в котором преимущественно лежали книги по истории; письменный стол с резными ножками и удобное кресло возле него. Настольная лампа обычно освещала разбросанные по столу листы, где в печатном тексте там и тут подчеркнуты красной шариковой ручкой слова или целые предложения, а на свободных полях краснели небольшие заметки и поправки. Рядом с лампой и разбросанными листами стоял выключенный монитор компьютера.
А возле окна высился бар. Если открыть дверку, то можно было увидеть на стеклянных полочках возле зеркальных стен дорогое коллекционное вино, коньяк или ром. Первая полочка из трех была заставлена дорогостоящим алкоголем, вторая – бутылками водки, а третья – рюмками, бокалами и стаканами. Он не так часто открывал бар, как холодильник, в котором хранилось обычное пиво, которое дед литрами пил по вечерам.
Старик посмотрел на часы и удивился тому, когда проснулся – половина шестого. Обычно он встает на час-два позже, но, тем не менее, сегодня спать ему больше не хотелось. Он потянулся, хрустнув костями, со вздохом встал со скрипнувшего пружинного матраса, сменил ночную пижаму на потрепанные брюки и изношенную рубашку. Медленно доплелся до ванной комнаты, где умылся, причесал поседевшие, но густые волосы и окончательно проснулся.
Возрожденский Владимир Александрович вернулся в свою обжитую комнату, включил свет, уселся на кресло и оглядел разбросанное по столу начало своего романа. Он начал новую книгу по своим меркам недавно – три месяца назад, и работой был чрезвычайно доволен. Старик был не столь известным писателем, но, тем не менее, был совершенно счастлив лишь от одной мысли, что он действительно писатель и издательства соглашаются выпускать в печать его книги и выплачивают приличный гонорар. Владимир Александрович очень рад тому, что каждый день похож на предыдущий, а жизнь проходит размеренно. Утром садится за роман, пишет его до обеда, плотно ест, после чего вновь приступает к творчеству до ужина. А вечером дед устраивает себе отдых – берет из холодильника бутылку пива, включает радио и потихоньку напивается. Одновременно дожидается прихода внученьки, чтобы убедиться, что с ней все в порядке и с чистой совестью лечь спать. Дед знает, что иногда очень грубо общается с ней, когда пьян. Однако его это совершенно не волнует, так как эта девочка ничего не приносит в его жизнь, приходит поздно вечером и видится с ним только мельком. А всякий раз, когда он пытается с ней заговорить и хоть как-то построить нормальные отношения, Катя молчит или просто уходит, игнорируя деда.
И вот перед старым писателем черновик первой главы его романа, исписанный поправками. Старик улыбнулся, взял шариковую ручку и начал перечитывать страницу, как взгляд его остановился, а мысли застопорились.
«Где она?» – пронесся вопрос у деда в голове, и сердце у него застучало быстрее. «Я уснул в двенадцать, так и не дождавшись ее. Господи, пусть она будет у себя в комнате!» – с испугом подумал он, резко встал с кресла, откинув его назад. С громким стуком оно упало на паркет, и Владимир Александрович так быстро, как был способен, выбежал в коридор и подбежал к комнате своей внучки. С замершим сердцем открыл дверь, включил свет.
- Господи…
Он скинул покрывало на пол и несколько секунд без чувств глядел на пустую постель. Когда оцепенение прошло, то его старое сердце начало биться еще чаще, оно словно попало в железные тиски, которые с каждой секундой все сильнее и сильнее сжимались.
Что-то тревожно нашептывая себе под нос, Владимир Александрович обошел всю комнату своей внучки и окинул взглядом все то, что в ней было. Он не так часто посещал эту комнату, решив оставить ее на растерзание внученьки, поэтому даже с некоторым интересом он смотрел на некоторые вещи. В старом хлипком шкафу, что стоял возле темного зашторенного окна, за стеклянными дверками старик заметил фотографию своей дочери – Возрожденской Лидии Павловны – и ее мужа – Сергея Владимировича. Это были родители Екатерины. После замужества Лидия решила оставить свою фамилию, которую позже девочка унаследовала от матери.
В чем-то родители были похожи на свою дочку. Мама – каштановым цветом волос и в некоторой степени мрачным стилем одежды. Отец – слегка заостренными чертами лица и синими глазами. Фотография старая, была распечатана уже давно и слегка потрепалась от времени, посредине была видна линия сгиба – некоторое время отец Екатерины носил эту фотографию у себя в кошельке. Однако позже он отдал ее своей дочери, которая по сей день не могла расстаться с этой фотографией.
«Парадокс, – думал дед. – Катенька меня ненавидит, это видно лишь по одному ее взгляду. Но, тем не менее, она не хочет возвращаться к родителям. А по ним она скучает… я уверен. Почему же она тогда к ним не вернется?»
Владимир тяжело вздохнул и опустился на кровать, продолжая рассматривать содержимое шкафчика. Полки заполнены книгами, но не Катиными, они были здесь и до нее. Среди них не трудно заметить произведения Эдгара По или Стивена Кинга, которых дед когда-то читал взахлеб, да и сейчас не против перечитать любое их произведение.
Старик увидел в шкафу на одной из полочек небольшую деревянную шкатулочку, которую он сам когда-то использовал для хранения денег, но потом все же перешел на закрывающийся на ключ ящик в письменном столе. На время совершенно забыв о страхе за исчезнувшую девочку, дед с кряхтеньем вновь поднялся на ноги, подошел к шкафчику и достал оттуда шкатулку. Столь заинтересованный открытием, он даже не заметил, как мигнула на потолке лампочка и перестала так ярко освещать пыльную комнату.
Оглянувшись вокруг, словно вор, Владимир Александрович открыл шкатулку, совершенно не представляя, что может там держать Екатерина. С хмурым выражением лица он увидел поверх всего остального фотографию какого-то высокого молодого человека со слегка вытянутым лицом и черными вьющимися волосами. Подросток стоял среди своих друзей, по-братски обхватив за плечи двух ближних, и улыбался. Дед всегда испытывал недоверие к незнакомым людям, и этот индивидуум для него не стал исключением.
Фыркнув что-то себе под нос, Владимир достал запечатанное письмо. Не став читать, кому оно адресовано, дед глянул в шкатулку и обнаружил там открытку. Присев за стол возле окна, он положил открытый и не до конца изученный Катин тайник слева от себя и включил настольную лампу.
Прокашлявшись и напрочь забыв про внучку, дед положил открытку на стол под свет лампы и раскрыл ее.
«Дорогая Катя!
Прежде чем что-то пожелать тебе на будущий год, позволь мне тебя искренно и от всей души поздравить. Я горда тем, что у меня есть такая сестра, которая обладает неповторимым обаянием и природной красотой, которая дана не каждому. Ты никогда не признавала этого (вот ведь вредина), но уж поверь, что это действительно так.
Желаю тебе, любимая моя сестренка, понять то, что в тебе сокрыт огромный потенциал. Ведь ты всегда, если чего-то захочешь добиться, то всего добиваешься без особых трудов. Желаю тебе раскрыть свои таланты и найти им применение в жизни. И пусть твоя жизнь сложится именно так, как ты сама того хочешь.
Вот… мы все тебя любим и ценим.
Екатерине от ее сестренки Валентины в день рождения»
Раздался звонок в дверь. Дед вздрогнул от неожиданности и с ужасом осознал, что напрочь забыл о потерявшейся внучке. Доли секунды у него в голове царил полный беспорядок, включающий в себя страх за девочку, стыд за свое любопытство и просто непонимание того, что сейчас надо делать. В конце концов, он сорвался с места, резко встал со стула и случайно сбил на пол шкатулку. Словно маленький ребенок, рассыпавший по полу мамины вещи, он принялся в спешке собирать все с пола и аккуратно класть в шкатулку. Монетка, письмо, открытка, фотография. Дед понял, что чего-то не хватает, но все же беспокойство за внучку пересилило все остальные чувства. Владимир захлопнул шкатулку, кинул на полку, захлопнул шкаф и так быстро, насколько способен старик, поковылял к двери. Он без устали умолял Всевышнего сделать так, чтобы девочка оказалась целой и невредимой.
Быть может, Владимир Александрович и не был добродушным стариком, но все же в нем иногда просыпалось яркое чувство заботы о ближнем. Иногда он страстно хотел видеть улыбку на лице Екатерины, но как он там не старался ее создать, девочка не желала видеть его стараний, слышать его шуток и поддержек или чувствовать его доброго настроя.
Скрип открываемой двери. А потом – тишина. И слышны были лишь только тихие всхлипы, раздающиеся из мрачного подъезда.

7.
…и, наконец, дед открыл ей дверь. Катя еще раз всхлипнула и полными слез глазами посмотрела на деда. Он был абсолютно трезв, что было бы удивительным для Екатерины в другой момент, но не сейчас. Сейчас ей важно было только одно – доползти до постели и уснуть, наплевав на все раны.
Девочка очередной раз всхлипнула и вошла в квартиру. Когда свет упал на нее и осветил ее целиком, старик с ужасом схватился за грудь, почувствовав, как сильно там закололо. Словно что-то проникло внутрь его тела и дотронулось до сердца, как насекомое проползло по нему, искалывая своими тонкими и острыми ножками.
- Катенька! – выдавил из себя дед, увидев окровавленное лицо девочки, синяки и огромную ссадину на лбу, ее страшно грязную куртку, которая в некоторых местах была порвана. – Кто это сделал?
Девочка промолчала, лишь на секунду снова посмотрев на опекуна, после чего скинула туфли и поплелась к себе, прихрамывая на левую ногу. Она чувствовала ужас дедушки даже на расстоянии.
Катя вошла к себе в комнату и кинулась на кровать, не в силах снять одежду или хотя бы лечь удобнее. Некоторое время она не двигалась, пока не пришел дед с аптечкой в руках. И в тот момент, когда девочка заметила, как пристально и сосредоточенно дед осматривает ее раны и ушибы, она внезапно для самой себя поняла, что хоть одному человеку на всей этой планете ее судьба не безразлична. Она поняла, что, несмотря на то, как она ненавидит деда, тот все равно о ней искренне старается заботиться.
И когда Катя не выдержала распиравших ее эмоций и расплакалась, дед не знал и знать не мог, что она плачет не из-за боли, а только из-за него, потому что была тронута до глубины своей души.

8.
Благодаря мазям, раздобытым заботливым дедом, боль постепенно начала стихать. Прошедший час безуспешных попыток заснуть казался девочке адом, когда болела каждая косточка, некоторые участки тела онемели и не чувствовали ничего, кроме боли, которая шла изнутри. Катя боялась смотреть на ушибленные места, так как знала, что увидит там ужасную темно-фиолетовую, практически черную кожу. Она боялась смотреть на себя в зеркало, так как увидела бы там не только свое покалеченное и изуродованное лицо, но и своего врага.
Девочке хотелось перевернуться с левого бока на спину, как обычно спит, но знала, что это будет сопровождаться очередными накатами жгущей боли. Ей хотелось плакать, но она удерживала крик в себе, и лишь слезы одна за другой скатывались по щекам и впитывались в простыню.
Екатерина не понимала, почему все так получилось. Она не могла понять, отчего одноклассники вышли из себя, что она сделала не так. Девочка чувствовала, насколько все было несправедливо, и не могла поверить, что ее же одноклассники были способны на такое.
«Чего им от меня надо было? За что они это сделали? Не понравилось, как я с ними разговаривала… будто они друг с другом лучше общаются». Катя чувствовала сильное желание им отомстить. Она с улыбкой представляла, как поднимает оружие, нажимает курок, и в следующее мгновение безвольно падает на пол Егор, затем Ник. Вот вокруг с ужасом наблюдают за происходящим одноклассники, после третьего выстрела бросаются врассыпную, но спастись не удается никому. На пол со звонким стуком падает пистолет, школьный зал заполнен легкой дымкой. Все одноклассники мертвой грудой лежат на полу. Екатерина стоит в центре зала и счастливо улыбается, ее мечта воплотилась. Девочка вздрогнула, воображаемый мир рассеялся, она снова в одиночестве лежала на своей постели.
За окном небо начало светлеть, некоторые люди уже просыпались и собирались идти на работу, потягивали крепкий растворимый кофе с сахаром из кружек и читали в утренней газете какие-то статьи неизвестных авторов, после чего передвигали на календаре красный квадратик на цифру «21». Какие-то дети, живущие далеко от своих школ уже поднимали свои размякшие тела из мягких и уютных постелей, шлепали на кухню и кричали невинным голосом: «Ма! Что у нас пожрать есть?».
А Возрожденская Екатерина только начинала погружаться в беспокойный сон.
Она проспала до шести часов вечера, чему сама удивилась. Резко раскрыв глаза, она вскочила с постели, как ужаленная. В памяти девочки в мгновение ока восстановились ужасные вчерашние картины. Вот она стоит под светом фонаря и смотрит на дюжину мрачных фигур. Вот она со злобой в глазах посылает всех их куда подальше. На смену предыдущей пришла новая картинка: Катя лежит спиной на асфальте, возле холодного бордюра и широко раскрытыми глазами видит, как к ее лицу стремительно приближается черный зимний ботинок с тяжелой и толстой подошвой. На последней картинке ее держит за волосы мальчик в черно-красной куртке и уже готов ударить голову девочки об асфальт.
- Катя! – с непривычными для девочки мягкими нотками позвал ее дед, заглянув в комнату. – Приходи на кухню, перекуси чего-нибудь!
- Я не голодна, – резко ответила она.
- Хоть чая выпей!
Девочка задумалась и все же согласилась, решив, что чашка чаю сейчас пойдет ей на пользу и если не утихомирит вновь разыгрывающуюся боль, то хоть немного успокоит ее волнения.

9.
- Катенька?
- Что надо?
- Может, все-таки расскажешь, что случилось?
Они сидели на кухне, возле старенького стола, застланного убогой клетчатой красно-белой клеенкой, прожженной окурками в некоторых местах, и медленно пили крепкий черный чай. За окном уже медленно темнело, и постепенно стихал раздражающий гул машин. Несмотря на подходящую к концу зиму, погода даже и не намеревалась становиться более теплой: снег за окном валил с неба крупными хлопьями и быстрыми темпами устилал улицы новым белоснежным ковром, а ртутный столбик в термометре опустился до отметки двадцать пять ниже нуля. И, судя по прогнозам синоптиков, весна вернется в город не раньше чем через три недели, что несказанно огорчило уже уставших от зимы обывателей.
Екатерина оторвала взгляд от окна и взглянула на деда, который на удивление самому себе за этот вечер еще не выпил ни грамма алкоголя, чем даже отчасти был горд. Тот сидел на стуле, немного сгорбившись, и внимательно смотрел на внучку, даже не притронувшись к чаю.
- Я… – выдавила из себя девочка и поняла, что ничего не хочет рассказывать своему опекуну. Катя опустила голову и, покачав ею из стороны в сторону, произнесла: – Неважно. Теперь это уже не важно.
- Я могу тебе помочь? – спросил дед тихим и немного хриплым голосом.
- Нет, тут, наверное, виновата только я, – вдруг ответила Екатерина, в голове пронеслись слова: «Да отвалите вы!», и девочка вздрогнула. Только сейчас она начинала осознавать, с чего все то началось.
- Зачем ты так говоришь? Ведь это же не ты сама себя избила? Тут не можешь быть виновата только ты, – попытался вразумить девочку старик.
- Дед, – все так же тихо и без эмоций выдавила девочка. – Не пытайся говорить о том, чего не знаешь.
В кухне повисла тишина. Владимир Александрович отодвинул чашку, откинулся на стуле и стал постукивать пальцами о пальцы. Он оглядел кухню, и она показалась и милой и убогой одновременно. Любой гость заметил бы, как сильно контрастируют между собой рабочий кабинет и кухня. Рабочий кабинет уставлен дорогой и комфортной мебелью, в то время как кухня не изобиловала подобным. Пожелтевшая газовая плита; старенький холодильник с обсыпающейся белой краской; неприглядная раковина, а на стене над ней – светлые шкафчики с посудой. Возле мутного окна, зашторенного тюлем – столик, за которым и сидел старик с внучкой.
- Так почему бы тебе не рассказать мне, что случилось, чтобы я мог попытаться помочь тебе? – спокойно спросил дед, не взглянув на девочку.
Девочка прикусила губу и невидящим взглядом уставилась на календарь, указывающий на дату – двадцать первое февраля.
- Потому что я не хочу тебе ничего рассказывать, – довольно резко отсекла Катя, но тут же что-то кольнуло ее сердце.
- Только мне не хочешь рассказывать? Или все же есть еще кто-то, кому ты тоже ничего не расскажешь? – совершенно спокойно спросил старик.
- Нет, я этого не расскажу никому. Ни тебе, ни кому-либо другому…
Екатерина задумалась и добавила:
- И мне твоя помощь не нужна.
- Катя…
- Хватит об этом! – оборвала деда Екатерина.
- Но…
- Хватит! – почти крикнула девочка, начиная злиться. Вмиг пропали все хорошие чувства к деду, что так неожиданно завладели ею перед сном. Они испарились, и девочке он стал снова неприятен, как и раньше, когда Владимир Александрович напивался в стельку и из-за него по всей квартире витал запах водки.
- Ладно, – процедил сквозь зубы старик, встал из-за стола, так и оставив чай нетронутым. Владимир Александрович поправил рубашку и ушел к себе в кабинет, откуда спустя минуту послышалось, как он печатает за компьютером свой новый роман.
Екатерина снова осталась абсолютно одна. Вместе со своей ненавистью ко всему живому.
Девочка поежилась, двумя глотками осушила чашку с давно остывшим чаем и ушла с кухни. Проходя мимо кабинета старика, Екатерина задержалась возле небольшой щели в дверном проеме и взглянула на деда. Тот сидел, сгорбившись, возле монитора, уставившись взглядом на только что напечатанный им абзац, и думал. Кате не было известно, о чем он думает, но девочка сомневалась, что его мысли сейчас связаны с романом.
Но, как бы то ни было, она ощущала неприязнь к нему, не смотря на то, что совсем недавно была растрогана его заботой. Она вспомнила все то, что было раньше, и напрочь забыла о сегодняшнем раннем утре. У Екатерины в памяти вновь пронеслись обрывки из его ругани, после которых он изредка подходил к ней, толкал прочь или, схватив за волосы, швырял в комнату. Девочка сжала кулаки и с отвращением отвернулась от углубившегося в свои мысли деда.

10.
«Нет, с ней невозможно общаться!» – с горечью подумал Владимир Александрович. «Что ни делай, она все равно в итоге от меня отвернется. Наконец-то проявил хоть какую-то заботу, хотел помочь ей. А закончилось как? Ее крик и гневный взгляд. Будто я враг ей был…»
Старик поднял взгляд и увидел перед собой на светящемся экране строки своего романа. У него пропало всякое желание творить дальше, он не мог сконцентрироваться и думать о сюжете – при всякой попытке мысли сами собой переходили на его внучку. Он вдруг задумался – а зачем он вообще ее у себя держит? Он давно мог выставить ее за дверь и отправить обратно к родителям, но не делал этого. С той же неожиданностью, с которой нагрянула сюда эта девочка, можно ее же и выгнать.
«Смело и совершенно спокойно выгнать. Только за что? Как это я сам себе объясню? За ее отношение ко мне? Точнее, за ее характер? Но это как-то… глупо», – погрузившийся в свои мысли Владимир Александрович не заметил, как на нее из щели в дверном проеме смотрит сама Екатерина.
Некоторое время дед не думал ни о чем, а лишь пустым взглядом смотрел на газетную вырезку позади монитора, что была бережно заключена в рамку. Вверху статьи, прямо под скромным заголовком: «Вторая книга Владимира Возрожденского выходит в свет», красовалась фотография деда Екатерины, который со смущенной улыбкой держал в руках экземпляр своей книги. На фотографии он был еще молод, волосы не поседели, а имели приятный темно-каштановый оттенок, а сам писатель не злоупотреблял алкоголем, и от этого его глаза были ясны и полны жизни.
Первые две его книги были единственными, что произвели на читателя большое впечатление. Первая книга, «История Ларисы», на удивление самому автору, несказанно понравилась публике, и тиражи раскупались моментально. Владимиру несколько раз приходили по почте восторженные письма от читателей с просьбами написать продолжение книги. Это ободрило начинающего писателя, и спустя год появился второй том. Точно так же, как и первый, он привел читателей в восторг; снова потекли к писателю в почтовый ящик письма с восторженными отзывами. И именно в то время была сделана эта фотография для газеты, которая сейчас висит в рамочке на стене.
В те времена улыбка не слетала с уст Владимира Возрожденского. Однако спустя полтора года интерес к нему угас, и, когда он написал новую книгу, последняя практически не всколыхнула читателей, его забыли. Творец перестал числиться как «известный писатель» и второй раз, когда его фамилия появилась в газетных строках, случился лишь только через пять лет, когда он выпустил свою седьмую по счету книгу. Но тогда он был упомянут в статье как «не особо известный писатель» и из-за этого впал в депрессию, пристрастившись к алкоголю. Однако позже он решил, что все же слово «писатель» было упомянуто, так что мечта его детства все же исполнилась. И посему вполне доволен своими произведениями и тому, что они хоть как-то раскупаются.
Старик тряхнул головой, согнав задумчивость. Он взглянул на монитор и, что-то пробормотав себе под нос, встал со стула и ушел на кухню. Там он открыл холодильник и достал оттуда холодную зеленую бутылку пива «Carlsberg». Когда дед открывалкой сорвал крышку со стеклянного горлышка, то его мысли о внучке ушли так же быстро, как и легкий дымок из бутылки.
И дед улыбнулся.

11.
Она зашла в троллейбус и уселась на первое попавшееся свободное место. Катя боялась показываться в школе, опасаясь, что история повторится. Но альтернативой для нее было остаться дома еще на целый день, вместе с дедом, что, как обычно, будет либо забываться с алкоголем на кухне, либо устроится на кресле перед монитором. Дома ей было бы скучно и одиноко, что она не любит больше всего.
Поэтому она решилась поехать в школу. Ссадину на лбу она прикрыла челкой, страшные синяки на теле закрывала одежда, ушибы на лице она скрыла пудрой. Она все еще слегка прихрамывала на левую ногу и всякий раз, когда она нагибалась, ее спину пронзала жгучая боль раны от острого каблука.
Девочка угрюмо сидела и оглядывала пассажиров. «Множество лиц… все незнакомые… и сколько всего людей на Земле? И ведь у всех свой уникальный характер… Все сейчас о чем-то думают…»
Она перевела взгляд на худенького бизнесмена в коричневом плаще, в смешных круглых очках. «Наверно, сейчас он размышляет о предстоящей сделке с какой-нибудь компанией»
Толстая дама с маленькой собачкой на коленях. «Размышляет о своей меховой шубе. Думает, подходит ли она ей по цвету глаз».
В конце троллейбуса она вновь заметила мальчика, которого видит практически каждый день, когда едет в школу. Он вечно улыбается, карие глаза слегка прищурены, их слегка прикрывает длинная челка, которую мальчик не утруждался отстричь. Из его разговоров с друзьями, с которыми он порой ездил, Екатерина поняла, что мальчика зовут Костей.
Однако большого значения для девочки Костя не играл – он был лишь привычным фоном ее поездок в школу. И всякий раз, когда ее взгляд упирался в мальчика, она понимала: что бы с ней не происходило, жизнь все равно течет своим чередом и что-то в ней так и остается неизменным. И это ее немного успокаивало.
Катя очнулась и вышла из раздумий о жизни, когда поняла, что приехала на свою остановку. Выбежав на улицу, она тут же поежилась от холода: около двадцати пяти градусов ниже нуля. Казалось, что застыл даже воздух, став каким-то кристально чистым и свежим. Но какой бы жуткий дубняк ни был на улице, природа стремилась показать человечеству все свои красоты, которые невозможно затмить никакими детищами человека. Глубокое темно-синее небо, где на востоке уже алела заря, оставляя золотые отблески на верхушках зданий, все еще было усыпано кое-где молчаливыми звездами, и горделиво висела на своем месте бледнеющая луна. Белые и мягкие, словно вата, сугробы, выросшие, словно горы, по обочинам тротуаров. Чинно выстроившиеся темные деревья, закутавшиеся в искрящийся снег. Природа тихо, горделиво и мрачно наблюдала за Человеком.
Девочка в черной куртке и синих джинсах быстрым темпом шла по расчищенному от снега тротуару, выбивая шпильками своих каблуков ритмичное «Цок… цок… цок…» Она слегка горделиво подняла голову, и прямые каштановые волосы развевались позади нее. Правой рукой она держала черную и строгую сумочку, забитую школьными учебниками, косметикой и разнообразными женскими мелочами наподобие расчески и зеркальца.
И, наконец, она пришла в свою среднюю общеобразовательную школу №1600. Как только она вошла внутрь, мир вокруг нее мгновенно изменился. Стройные деревья сменились черно-белыми стенами, бескрайнее небо – потолком с белой обваливающейся штукатуркой. А редкие прохожие – толпой смеющихся, кричащих или тихо разговаривающих школьников.
Екатерина даже слегка улыбнулась, когда поняла, что вновь попала в родное место, которое тоже всегда остается неизменным, что бы с девочкой ни происходило. Звонок на урок будет продолжать звенеть, дети будут продолжать бегать, старшеклассники будут стоять возле окон. Группа пацанов, как и раньше, будет поддерживать традицию и собираться вместе около школы, чтобы потом всем дружно завалиться в образовательное учреждение. Тут, в школе, ничего не изменится. Из-за этого на душе Екатерины становилось еще спокойнее, укореняя в ней мысль: «Мир вокруг меня неизменен, и поэтому он не изменит и меня. И моя жизнь как текла, так и будет продолжать течь».
Катя стояла возле окна и как всегда осматривала огромное школьное помещение для переменок. Как обычно она оглядывала учащихся, но совершенно не боялась встретить своих обидчиков, вновь увидеть лицо Егора. Словно то происшествие отошло для нее на задний план, даже не пытаясь напомнить о себе.
Прозвенел звонок, и девочка зашла в кабинет. По привычке своей она села на самую дальнюю от учителя парту, положила голову на деревянную поверхность и стала бездумно наблюдать за учителем, который копался в своих записях в журнале, пока ученики рассаживались по местам.
- Катя!
К Возрожденской, которая тут же нахмурилась, подсел Тема. Девочка промолчала и отвернулась в другую сторону, вовсе не желая с кем-либо говорить. Она хотелось только одного: посидеть одной и спокойно поразмыслить.
- Мне тебе надо кое-что сказать, – тихо, но серьезно произнес Некричалов. Это был не тот тон, которым признаются в любви или вызывают на стрелку. Скорее тот, которым сообщают какие-то плохие новости.
- Ну? – никакого интереса у Екатерины пока что не было.
- Это насчет того, что было позавчера.
- Ты уже знаешь? Кто рассказал? – слегка удивленно спросила девочка, которая тут же содрогнулась от нахлынувших воспоминаний.
- Никто мне не рассказывал, – пауза. – Я там был.
Словно кто-то врезал Кате по животу, у нее перехватило дыхание. Она подняла голову с парты и уставилась в соседа. От неожиданности она не могла вымолвить ни слова и лишь ждала, что он скажет дальше.
- Конечно, я не был прямо среди тех, кто тебя избивал, я был вдали, но… я вовсе не хотел их остановить.
Екатерина всегда знала, что он ее недолюбливает, если откровенно не ненавидит, но и представить не могла, что даже до такой степени. Ей казалось, что Тема сейчас рушит весь фундамент, на котором она стоит.
- Так вот. Меня попросили, да и я сам хотел сказать тебе одну вещь. Скорей всего ты нас всех сейчас ненавидишь. Считаешь извергами рода человеческого, и понять не можешь, отчего мы такие злые и агрессивные. И главное – несправедливые. Ты ведь считаешь, что мы тебя побили лишь оттого, что нам так захотелось, и было нечего делать, иль просто мы все такие злые.
Девочка понимала, что он попал в точку и говорит именно то, что она думает о них всех. Но признать этого она не могла, так как представляла, что сосед скажет дальше. Она так и так уже примерно знала, к чему он клонит.
- Не важно, что ты скажешь, потому что я все равно знаю, что это все именно так, потому что тебе эта злоба ко всему и вся характерна, – продолжил тихим голосом Тема, глядя девочке прямо в испуганные синие глаза. – Так вот. Хочу, чтоб ты сейчас поняла одну простую вещь: ты сама в этом была виновата. Так же как и виновата в том, что с тобой никто из нашего класса не желает общаться, не говоря уже о дружбе. Потрудись вспомнить, что ты тогда нам говорила, а что мы говорили тебе. И, думаю, если ты хорошенько вспомнишь каждое слово, то поймешь, кто из нас был тогда несправедлив. Пойми, что во всех своих проблемах… зачастую стоит винить только себя, – спокойным и немного скучающим тоном говорил Темка, словно рассказывал о погоде или домашнем задании.
Возрожденская молчала, уткнувшись взглядом в парту, не в состоянии что-либо ответить. Этот удар по самолюбию был сильнее любого из тех, что были ночью двадцатого февраля, когда на нее набросился десяток разъяренных парней.

12.
Некричалов замолк и больше не произносил ни слова, слушая учителя географии и перенося конспект по предмету в тетрадь, не уделяя ни малейшего внимания соседке до конца урока.
Екатерина находилась в некой прострации до последнего урока. Слова человека, который когда-то был в нее влюблен, выбили из нее все мысли и всю возможность мыслить. Часы текли для нее словно минуты, минуты – словно секунды. Катя не понимала где она и кто она, лишь существуя как какое-то растение, не способное мыслить. Единственное, что она чувствовала, так это то, что мир рушится. Но не тот, что снаружи, а ее внутренний мир. Слова Артема показали ей, насколько слаб и ничтожен ее мир, словно хлипкая конструкция из домино, они пошатнули первую пластинку и теперь с грохотом валятся все остальные.
Девочка шла из школы домой, не видя ничего вокруг. Она не заметила маленькую девочку, на которую случайно налетела и сбила ее на уже запачкавшийся за день снег. Не заметила, как распугала стаю воробьев, которые тучей взвились в небо. И Катя не обратила ни малейшего внимания на Константина, который снова ехал с ней в одном троллейбусе.
И вот она дома. Дед, что сидел перед монитором и печатал новый роман, удивленно взглянул на девочку, которая пришла домой еще днем, хотя обычно приходит к полуночи. Он что-то спросил у внучки, но та его полностью проигнорировала, вошла к себе в комнату и аккуратно закрыла дверь на защелку. Катя не хотела ложиться на мягкую кровать, поэтому уселась в дальнем углу комнаты, прямо под окном, что выходило на дворик, где совсем недавно ее избили. Она подвинула к себе колени, обхватила их обеими руками и уткнулась в них лбом, ссадина на котором еще не зажила.
Так она сидела долго, не двигаясь, не издавая ни звука. Один раз в дверь постучался дед, но Катя его вновь проигнорировала. День клонился к вечеру, Солнце медленно ушло за горизонт, комната погрузилась во тьму, разгоняемую лишь тусклым светом фонаря за окном.
Вдруг в голове Екатерины сами собой начали течь мысли.
«Он действительно прав. Тогда все началось из-за меня… ведь это я им первая нагрубила, совершенно без повода»
Девочка еще ближе придвинула ноги к груди.
«Я их ненавидела, безо всякого повода. Они до этого никогда мне ничего плохого не делали, а даже терпели меня и мои выходки. Мою грубость. Нелюдимость»
Она подняла голову и посмотрела на шкафчик со стеклянными дверками. Там стояла шкатулка.
«Я себя совершенно не пытаюсь контролировать. Я даже и не пытаюсь понять людей, отчего никто не может понять и меня»
Катя поднялась с ковра и подошла к шкафу.
«Меня никто не поймет. Даже я»
Открыла дверцу. Потянулась за шкатулкой, но ее рука остановилась, когда взгляд зацепился за кое-что другое. Тогда она взяла это в руки и наполняющимися слезами глазами разглядывала.
«Почему у меня такая жизнь? Ведь ответ лежал на поверхности. Ведь это из-за меня»
Она вернулась в угол и опустилась на ковер, выставив ноги вперед.
«В тринадцать лет убежала из дома. Почему? Потому что мне казалось, что они меня ненавидят. Но ведь я понимаю, что это было не так. По пальцам одной руки можно пересчитать случаи, когда на меня действительно злились»
Екатерина внимательно разглядывала маленький предмет в руках.
«Я считала, что меня из семьи никто не любит… но открытка? Открытка от сестры? Почему я в тот день не вспомнила про нее? А лишь опрометчиво убежала из дома. Зачем… зачем же я это сделала?»
Закапали слезы. Капля за каплей они падали на джинсы.
«А Темка? Я заставила его себя ненавидеть. По своей глупости решила подшутить, чрезмерно жестоко…»
- Да я же себе жизнь разрушила! – прошептала Катя. – То, как ко мне относятся – это все только из-за меня. Темка… все одноклассники… дед… родители, от которых я сбежала… И за это я себя ненавижу. За то, что я не пыталась построить свою жизнь так, как мне бы этого хотелось, а пустила все на самотек…
Она почувствовала, как все ее тело тихо дрожит, как оно слабеет. Мысли вылетели из головы. И теперь уже какой-то инстинкт управлял ею. Екатерина стала лишь наблюдателем. Видела, как слеза за слезой разбивается о джинсы, как руки держат острейшее лезвие от бритвы.
Холодный металл искрится в тусклом свете фонаря. Тело заметно дрожит. Рука аккуратно кладет лезвие на ковер, после чего стягивает с тела куртку, закатывает рукав на черном тонком свитере.
Екатерина понимает, что она делает, но останавливаться не хочет и не может. Она не боится, а только лишь полностью отдается инстинкту, который заставляет ее вновь поднять лезвие и приложить к руке, где были видны синие полоски вен.
Она была на грани и знала, что один лишь шаг теперь все решит.
«Я больше не хочу жить в этом мраке, куда я сама себя завела. Пусть это будет ошибкой. Но ошибок я в жизни совершила достаточно».
Она изо всех сил надавила лезвием на кожу и быстро его провела поперек руки. Через мгновение потекла кровь. Катя не чувствовала боли, совершенно никакой. Только ощущала, как дрожит все тело и бешено в груди колотится сердце.
Приложила лезвие к руке немного поближе к ладони. Глубоко вдохнула. Нажала на лезвие и провела по руке второй раз. Она чувствовала, как слабеет, и силы ее покидают. Ее передернуло, когда она увидела, как двумя струйками кровь льется на ковер, но собрала остатки сил, приложила лезвие к руке третий раз. Глубоко вздохнула, подавив крик, и повела лезвие по руке, вскрывая вену вдоль. Рука ослабела, лезвие упало на пол.
Екатерина Возрожденская смотрела, как три струйки крови льются на ковер, и силы ее постепенно покидали. Она не представляла, что будет дальше. Не знала, выживет или нет, но больше всего ей хотелось смерти. Казалось, будто где-то далеко тикают часы, отрезая стрелками ломтики ее жизни.
Оглушительный стук сердца, раздирающий барабанные перепонки. Какие-то далекие шаги. Звон в голове и душераздирающий женский крик. И чей-то плач. Потом тишина. Пустота. Тьма.

Глава 3
В поисках своего счастья

1.
7.30. Мерзко и пронзительно запищал электронный будильник. Костя на автомате поднял руку и ударил ею по большой синей кнопке, прервав писк. Блаженно улыбнувшись, он уткнулся лицом в подушку и продолжил спать, мгновенно забыв о том, что только что проснулся.
7.35. Второй раз комната заполнилась монотонным писком от белесого будильника на красивой деревянной тумбочке, что стояла аккурат между кроватью и дверью в коридор, так что это ужасное и громкое изобретение человечества будило не только Костю, но и всех обитателей квартиры. Посему, дабы не тревожить лишний раз родителей, мальчик поспешил отключить будильник. Не в силах поднять голову и посмотреть, он вслепую шарил рукой по поверхности будильника, пытаясь отключить его совсем. Попутно скинув с тумбочки какую-то книгу, за несколько секунд Костя все же оборвал звон будильника.
Высокий подросток садится на постели, трясет головой, чтобы успешно согнать остатки сна. Уже довольно резво накидывает на себя одежду, засовывает ноги в домашние тапки и идет в ванную комнату. Проходит через коридор, пол которого застелен узорчатым темно-коричневым ковром. Возле стен из-под ковра виднеются полоски паркета. Стены обклеены старенькими обоями под цвет ковра, с потолка свисает красивая люстра с десятью электрическими «свечами». В одном конце коридора расположена прихожая – вешалки с одеждой, тумбочка для обуви и прочее. Поближе к другому концу – три двери. В ванную, на кухню и в спальню родителей. Во всей квартире всегда царит порядок, к которому невозможно придраться. Зеркала и стекла по своему обыкновению сверкают от чистоты, каждый предмет, всякая мелочь стоит на своих местах. Даже воздух кажется более прозрачным, чем на улице или в сосновом лесу.
Всякий раз у Кости, когда он проходит по коридору, создается ощущение, что он попал в чужой дом, где старательные хозяева все вычистили и подготовили к приходу гостей. Каждая деталь, от фиолетовой фарфоровой миски с фруктами на столике до отполированного шкафа с зеркалом, его в этом только убеждает.
Мальчик умывается, вытирает лицо махровым полотенцем и уходит на кухню, где с аппетитом уминает наскоро состряпанный завтрак – кусок черного хлеба с плавленым сырком и ломтем поджаренной докторской колбасы, чашка кофе и какое-то печенье.
7.45. Костя возвращается к себе в комнату, закрывает за собой дверь. Включает радио и под какую-то иностранную музыку собирает портфель в школу, не задумываясь ни о чем, даже о предстоящих экзаменах в конце весны. Он по привычке достает из ящика в письменном столе нужные учебники со вложенными в них тетрадями и аккуратно складывает в портфель.
В голову лезут какие-то разнородные мысли и вопросы наподобие:
«Будет ли сегодня контрольная работа по алгебре, Воробей вроде бы что-то о ней говорил».
«Вернет ли мне, наконец, Толик тетрадку по литературе?»
«А сегодня на улице холодно? Куртку брать или ну ее?»
«Надо бы выбраться на улицу и погулять с друзьями… как-то я долго сижу дома…»
8.00. Константин одевается в привычную для себя и для всех школьную одежду: черные брюки, идеальные ему по размеру. Вычищенные до блеска черные ботинки. Слегка помятая старая рубашка в черно-белую клетку, сквозь нагрудный карман которой просвечивает мобильный телефон со шнурком. Кошелек с проездным билетом, деньгами и фотографией самого себя он кладет в задний карман брюк. Ключи от дома и зажигалка – в левом переднем. Он накидывает легкую весеннюю куртку приятного и мягкого зеленого цвета, смотрит в зеркало. Все как всегда, все как обычно. Все на своих местах. Ничего не меняется. Привычное начало дня.
8.10. Он залезает в троллейбус, садится на привычное место в конце салона и смотрит в окно. Проносятся дома, один за другим. В том же порядке, что и всегда. В таком же виде, как обычно. Единственное, что меняется здесь – это времена года. Они сменяют друг друга со стремительной скоростью. Не успеешь оглянуться, как Зима отдает бразды правления Весне, и снега исчезают с дворов и лужаек, деревьев и домов.
Константин задумчив, но не только сегодня, а уже около недели его преследуют какие-то непонятные мысли, смысл которых невозможно уловить. Какие-то разнородные раздумья, но он не может понять, к чему же это все. Всякий раз, когда он оглядывается вокруг и видит привычную картину, ему что-то кажется неправильным, такое чувство, что ему чего-то не достает.
8.15. Один из немногих промежутков времени, которые Костя любит от всей души – когда он проходит небольшой путь от троллейбусной остановки к школе через район жилых домов и густые насаждения деревьев. «Какая никакая, но природа», – считает он. Костя идет по асфальтированной дороге, огражденной с обеих сторон приземистыми заборчиками, за которыми высятся деревья, преимущественно березы.
8.20. Входит в школу и вновь ему что-то здесь кажется неправильным, вновь он ощущает, что чего-то ему не достает и ком встает в горле, становится грустно. Он подавляет непонятные чувства, через силу улыбается махающей ему рукой однокласснице, что стоит около лестницы. Костя вешает куртку на крючок в раздевалке, подходит к ней. Они вместе, поддерживая какую-то непринужденную беседу, поднимаются на третий этаж, где Костя вливается в свою компанию и поочередно всем пожимает руки. Он уже улыбается более непринужденно, никакие мысли его задеть не могут, так как он увлечен беседой с Димычем о новой компьютерной игре. Но все же где-то в недрах его сознания какая-то частичка беспокойства остается.
8.30. Звонок. Он садится за последнюю парту и гадает, кто подсядет к нему на этот раз. Его класс на удивление большой – тридцать человек, так что все пятнадцать парт обычно заняты, если кто-нибудь не заболеет или не решит банально прогулять школу. Сегодня рядом с ним садится та же одноклассница, с которой он недавно пересекся. Не имея ни малейшего желания хоть с кем-нибудь сейчас общаться, он лишь бездумно смотрит на облака, что обрамлены золотым свечением от солнца, и не знает, спрашивает ли у него соседка что-нибудь или нет. Ждет, пока учитель утихомирит класс и начнет урок, после чего отворачивается от окна, берет в руки дорогую ручку, что когда-то подарила ему бабушка и аккуратно записывает две строчки:
«Четырнадцатое марта.
Классная работа»
В течение всего урока он прилежно выполняет всю работу, что дает учитель, стараясь делать как можно меньше помарок. И не откликается, когда кто-то из одноклассников его шепотом зовет.
9.15. Звонок с урока. Кто-то перемотал пленку на видеокассете: мгновение назад он сидел в классе, а вот он уже стоит у окна и о чем-то думает. Вернее, не может думать ни о чем и пустым взглядом смотрит на улицу. Только где-то внутри его головы слышится эхо: «Что со мной?.. Что со мной?..»
9.25… 10.10… 10.25…11.10… 11.25… 12.10… 12.20… 13.05… 13.15… Кадры его жизни быстро сменяют друг друга, мелькают, словно при быстром показе слайд-шоу. Чик! Другая картинка. Чик! Новая. Но Костя видит их всех совершенно одинаковыми, в каждой видит себя совершенно таким же, как и на другой. Мальчик знает, что если пустить слайд-шоу вспять, огромными темпами, где один день будет через мгновение сменять другой, то все картинки будут практически одинаковыми. Даже фон будет казаться статичным. Как это назвать – размеренной или однообразной жизнью – он не знал.
14.00. Дети под любимый ими звонок с урока срываются с мест и уносятся прочь из класса, а потом из школы. Костя безразличным взглядом окидывает одноклассников, которые собирают вещи, накидывают на спину рюкзаки и бесчувственно, автоматически говорят учителю: «До свидания!» Только спустя некоторое время спохватывается сам, скидывает учебник с тетрадкой и дневником в портфель, уходит из класса. Спускается на первый этаж, накидывает куртку и, сухо попрощавшись с одноклассниками, которые не обращали на его угрюмое настроение ни малейшего внимания, выходит на свежий воздух.
Он быстрым шагом миновал жилую зону, густо засаженную деревьями, между которыми в затвердевшем снегу пробивали себе русла речушки, которые ниже притоками примыкали к одной большой реке и более бурным потоком выбивали из снега мусор и уносили его в канализацию. Не обращает внимания на стаю воробьев, облепившую кустарник. Костя только лишь стремится добраться до остановки, а затем до дома.
14.10. Он едет в троллейбусе и грустным взглядом окидывает салон. Костя не в силах понять, что же с ним происходит, отчего ему так тяжело на душе, что пошло не так.
15.00. Обед. Мать сидит напротив своего сына и лишь на несколько секунд задумывается насчет сына и его угрюмого настроя. Но потом отбрасывает прочь эти мысли, относит пустую тарелку из-под супа в раковину, отмывает ее, бережно протирает полотенцем.
Ирина Дмитриевна снова останавливается и бросает взгляд на сына. Тот делает вид, что не замечает ее взгляда и продолжает медленно уминать суп, так и не проронив ни слова с момента, как пришел домой, за исключением: «Привет, Мам!»
Мать трясет головой, словно пытается согнать навязчивые мысли. Большой ложкой кладет в тарелку горячей картошки, поджаренный ломоть свинины и усаживается за стол.
16.00. Константин сосредоточенно делает уроки, аккуратно выписывая все знаки. Он не делает ни единой помарки. Его голова не забита посторонними мыслями, поэтому у него получается полностью сосредоточиться на работе. Не каждый день повторяется такое, просто последнее время у него нет в голове совершенно никаких мыслей.
17.00. Достает с полки книгу, садится в кресло и пытается погрузиться в рассказ, но видит перед собой лишь слова и предложения, едва умудряясь понять их смысл. Через некоторое время у него все же получается сконцентрироваться на книге и начать увлеченно ее читать.
20.00. В немного изменившейся обстановке проходит ужин – присоединился отец. Он оживленно рассказывает жене об успехах на работе, та довольно улыбается и чистосердечно хвалит мужа.
Константин тем временем доедает ужин, благодарит мать за вкусную еду и уходит к себе в комнату, где до девяти безуспешно пытается снова сосредоточиться на книге.
21.00. Говорит маме: «Я в парк, гулять» и выходит на улицу продышаться более мене свежим воздухом. Он идет в парк, что в пяти минутах ходьбы от дома. Парк большой, по площади самый крупный в городе. В его центре находится пруд, который начинает выбиваться из ледяных оков, а во все стороны от него, словно нити паутины, разбегаются песчаные дороги. Вдоль них заботливо расставлены лавочки и фонари, а лесные зоны специально отделены невысокими железными заборами. Наиболее живописно парк выглядит по ночам, когда включаются фонари, двумя ровными рядами уходящие вдаль и на удивление гармонично сочетающимися со скамьями из темного дерева с фигурными железными ножками.
Константин подходит к пруду, садится на лавку и пустым взглядом смотрит, как на слабо колышущейся воде мирно дрейфуют льдины и играют отблески фонаря.
23.00. Перед тем, как лечь спать у себя дома в мягкой постели, он все еще пытается понять, что же такое случилось и чего ему не хватает. Уже когда он практически заснул, в голове промелькнула мысль: «Однообразность. Я устал от однообразной жизни. И жизни ради других». И Константин погрузился в сон.

2.
Он резко вскочил в постели и сбросил с себя легкое одеяло. Оглянулся вокруг и увидел все ту же привычную картину: свою комнату, в которой тихо и бестолково плыли по воздуху невесомые пылинки. Посмотрел на будильник и осознал, что проснулся раньше обычного, до звона будильника. Всего лишь семь часов. Но, тем не менее, Костя отключил будильник и встал с постели, дабы потом быстро собрать вещи в школу, умыться, одеться, выйти на улицу и сесть там на лавочке возле дома.
Мальчик смотрел на окружающий его мир и понимал, что знает его наизусть. Он видел, как розовые из-за восходящего солнца облака застыли на небе, а на востоке алела заря. Константин видел, как стая воробьев облепила одинокий куст. Верхушки деревьев слабо шатались от легкого весеннего ветерка. Он замечал все, но не мог видеть ни в чем красоты. Для него мир казался все более серым из-за каких-то тяжелых мыслей, что уже несколько недель витали у него в голове. От чего-то ему стало тоскливо смотреть на всех своих друзей, которые смеются своим идиотским шуткам. Почему-то некоторые люди, с которыми он хорошо общался, начали ему казаться скучными. Из-за чего-то вся природа виделась ему более тусклой, нежели раньше.
И Константин понимал, что живет теперь просто на автомате, выполняя приказы, повинуясь инстинктам, следуя выработанному шаблону жизни. Он знал, что жил так всегда, понимал, что его улыбка чаще всего была натянутая, фальшивая, а его веселые слова наиграны.
Единственное, чего он не мог понять – так что это с ним случилось последнее время, почему же вдруг ему стало казаться все другим. Откуда возникло это чувство, будто чего-то не хватает, будто что-то не так.
Рядом с Костей прошел пожилой человек в длинном плаще, угрюмо пригнув голову и попыхивая сигаретой. Наступив в лужу талой воды, он негромко и без особой злости выругался в адрес дворников, после чего только прибавил шагу. Костя поднялся с лавочки, надел рюкзак и пошел вслед за прошедшим старичком, направившись к автобусной остановке. Зимние ботинки издавали неприятные чавкающие звуки, погружаясь в слякоть. Воздух наполнился гудением машин и рокотом проезжающих вдали грузовиков. Ощущалось, как электризуется воздух рядом с проводами.
Город наполнялся звуками, становясь грохочущим всемогущим существом, которое идеально приспособилось к жизни, к природе. Это идеально устроенное существо, в работе которого никогда не бывает таких погрешностей, что могли бы остановить всю его работу, подчиняет себе все, что в него попадет. Любое существо, любой человек, что попадает туда, так или иначе начинает приспосабливаться к жизни в городе. Город – нечто, что вбирает в себя весь технический прогресс, и общество со своими правилами. Он заставляет человека исполнять некие правила, которые по отдельности ничтожны. Только на зеленый свет какой-то небольшой коробочки под названием «светофор» человек имеет право идти. Какие-то полоски на асфальте указывают человеку, где идти. Люди, не понимая того, приковываются к тротуарам, ходя по ним, словно курицы по желобкам, что ведут с участка на лужок. Двадцатидюймовые экраны телевизоров и компьютеров могут загипнотизировать человека на часы, приковав его к месту. Люди привыкают к тому, что еда появляется не с полей и плантаций, а из супер-, гипер- и мегамаркетов. Жизнь человека полностью зависит от денег – всего лишь от маленьких бумажек, спрессованного дерева и типографической краски, за которые люди убивают друг друга. Люди привыкают ко всему – к тому, что свет загорается лишь по легкому движению руки. К тому, что лифты за считанные минуты поднимают их вверх. К тому, что автомобили движутся туда, куда хочет водитель. Привыкают к тому, что самолеты, а не птицы, летают по небу. Привыкают к тому, что верхушки зданий уже скребут облака. Они уже считают все это естественным, так же как и то, что солнце описывает дугу на горизонте, а сила тяготения тянет их к земле и заставляет реки двигаться.
В городе… как в другом мире, где появляются совершенно иные законы у человека, который порой сам приравнивается к грязи. Среди Города, огромного и всемогущего идеально устроенного существа, где все уникально сбалансировано, где все работает четко, все по расписанию, где всякая мелкая неполадка устраняется мгновенно, один человек – ничтожество. И Константин понимал, что на таком фоне его душевные тяготы – не просто ничтожество. Это ноль, абсолютный ноль.
Но для его мира…это имеет огромное значение.
Три мира. Мир природы, гармонии и равновесия – вселенная, где баланс нерушим. Мир человечества, рокочущий мир, пыхтящая и испускающая тонны копоти машина, которая тоже обладает нерушимым балансом, над которым стоит только природа. И мир одного человека – нечто хрупкое, слабое, неустойчивое и неповторимое, что может разбиться и разлететься на миллиарды осколков, превратиться в пыль лишь от одного прикосновения.
Константин, грустно вздохнув, осознал свое ничтожество на фоне человечества. Но никогда именно из-за этих мыслей у него не падал настрой, ибо он считал так: если ему дан его маленький и уникальный мир, то в нем он и будет спокойно жить, не посягая на нечто более великое. Он знал, что это гораздо проще и толковее, чем отчаиваться из-за своего ничтожества.
И, тем не менее, он понимал, что в его маленьком мире, в маленьком механизме жизни что-то пошло не так. Случился какой-то сбой, обнаружилась ошибка, была обнаружена расшатавшаяся шестеренка, что в любой момент может выскочить и разрушить всю систему.

3.
Он слышал скрип внутри автобуса, слышал, как работает двигатель, чувствовал, как сгорают литры бензина, ощущал мощь и одновременно бессильное подчинение этой машины хозяину. Огромное колесо прекратило свое движение прямо перед Константином, бесчувственно сверкнув в лучах весеннего солнца. Дверь отъехала в сторону, и мальчик вошел в салон, почувствовав, как он смердит: сотни, тысячи людей проходили по этому салону, оставляя здесь тысячи разных запахов: спирта, перегара, дешевых и дорогих духов, пота, грязных носков… Пол, собравший на себе всю грязь со всего города, был не сильно чище, чем стекла, забрызганные талым снегом, что был перемешан с осевшими на него выхлопными газами и копотью заводов.
Константин потряс головой, пытаясь выгнать из нее удручающие мысли и наконец-то придти в себя. Он давно понял, что невозможно жить в таком состоянии, когда не понимаешь ничего: не понимаешь, кто ты, не имеешь представления, чего тебе надо и от чего тебе грустно. Мальчик желал разобраться во всем, но у него не получалось – он чувствовал, что ответ вертится на языке, но не мог сформулировать его.
Костя оглядел салон автобуса. Вот он сидит в самом конце транспорта, на мягком сиденье, что набит поролоном, а обшивка частично изрезана вандалами. Народу, как обычно, не особо много – около десяти. Пожилые люди, дамы в возрасте с извечно самодовольным выражением лица, школьники всех сортов…
Тут мальчик понял, что кое-кого не видит. «Я ее не вижу уже около месяца… что с ней?» – как-то безразлично подумалось Константину, когда он обратил внимание на отсутствие Кати. Вечно одетая в одежду черных цветов особа, что по обыкновению с грустным выражением лица смотрит в окно или внимательно разглядывает каждого пассажира в салоне автобуса. Он не знал о девчонке ровным счетом ничего, да его это особо и не интересовало – она была неким фоном для него. Она была одной из тех частичек из жизни, что помогали ему быть уверенным в одном: все идет своим чередом.
Он не знал, что с ней могло случиться и почему она уже как целый месяц не попадает в его поле зрения. «Быть может, с ней стряслось что-нибудь серьезное, и она лежит в больнице. Быть может, все это просто череда совпадений, когда она всего лишь едет на другом автобусе. Быть может, она решила ходить в школу пешком, или приезжать туда раньше или позже. Может, она перевелась в другую школу…»
В подобных гаданиях Костя провел весь путь до школы, но когда он очутился в своеобразной школьной атмосфере, он перестал думать о ней. Вновь он начал изображать на лице добродушную улыбку, кидать меткие и веселые шуточки, поднимать настроение унывающим друзьям и познавать новое на уроках. Но никто не предполагал, как тяжело на душе этому веселому человеку.
Прозвенел звонок с последнего урока, и дети выбежали из школы на встречу тающему белесому снегу и светлеющим деревьям. Константин, вернувшись на улицу, вновь столкнулся с мыслями о Екатерине. И, наконец, он понял, почему же его так заинтересовало отсутствие девочки.
«Она была всегда. Она была для меня фоном… И вот она исчезла: мир вокруг меня хоть как-то меняется. А я все тот же. Моя жизнь все такая же однообразная, где один день похож на другой…» Мальчик грустно вздохнул, но отчасти ему стало легче, потому что он окончательно понял причину своих терзаний: его жизнь однообразна и скучна, он устал от такой жизни.

4.
Далее дни для Константина Мертвельцева мелькали перед глазами как часы, как кадры из старого фильма. Он четко понял, что устал от однообразия жизни, строил планы и мечты, у него рождались новые идеи, но он ничего не предпринимал. Он лишь продолжал существовать, с грустью оглядывая мир вокруг, являясь созидателем, а не деятелем. У него не хватало духу даже попытаться изменить что-нибудь в привычном течении жизни, как бы это ему и не надоело. И на душе с каждым днем у него становилось все тяжелее и тяжелее, чувство того, что он бездарно проводит свою жизнь, давило на него.
А он все наблюдал, смотрел, как течет жизнь.
Солнце восходит на востоке, как и всегда. Небо за считанные минуты светлеет и окрашивается во все оттенки красного цвета, а облака обрамляются слепящим золотым свечением. Верхушки зданий освещаются мягким светом от восходящего оранжевого солнца, чистые стекла начинают сверкать, отражая солнца свет и пропуская его в недра людских комнат. Один за другим люди по всему городу просыпаются, потягиваются и шлепают на кухню, где выпивают чашечку-две растворимого кофе. Некоторые же люди собственноручно варят себе крепкий кофе.
Кофеин всасывается в кровь, сердцебиение у человека учащается, он окончательно просыпается, и жизнедеятельность человека начинает набирать обороты. Поднимается негромкий шум в квартирах, хлопают дверцы шкафов, слышен легкий скрежет металлических крючков вешалок о перекладину, шорох одежды, тихие слова мужа на ушко жене: «Дорогая, я на работу. Люблю тебя!».
Хлопаются двери о косяки, на весь подъезд слышен скрежет замков, звон ключей, что кладут люди в карманы. Шаги по лестницам, с увеличивающейся частотой начинают открываться и закрываться двери многоэтажных зданий, которые выпускают из себя людей, словно муравьев, спешащих на работу. И нет им предела, они выходят из дома, а жены остаются внутри и хлопочут по хозяйству, перетаскивая вещи с места на место, наводя порядок в своем уютном гнездышке.
А тем временем на улице вздымается рев двигателей, гравий шуршит под колесами автомобилей всех типов. Рев усиливается, двигатель набирает обороты, поршни ходят под капотом все быстрее, гравий вылетает из-под колес, машины срываются с места и вливаются в огромный поток автомобилей. И рев, грохот от детищ человека взвевается к небесам, которые начинает застилать дымка углекислого газа.
Жизнь набирает полный ход и течет стремительными темпами. Машины беспрестанно колесят по дорогам, свет в окошках зданий то зажигается, то погасает. Массы людей перемещаются с места на место, выполняя по отдельности совершенно незначительную работу. Но когда смотришь на всю работу всех людей в городе вместе – это прогресс, город растет, сильные мира сего с самодовольными улыбками смотрят на растущие графики и жадно потирают ручонки. Главные директора городских компаний смотрят на отчеты своих подчиненных, видят, как прибыльно идут дела, с улыбкой хлопают своих партнеров по плечу и предлагают пойти в ресторан и отметить такое знаменательное событие бокалом дорогого французского вина. Некоторые, кому не особо повезло, с кипящими от ненависти ко всему живому мозгами, смотрят на убийственные доклады о банкротстве фирмы и рвут на себе волосы. После чего аккуратно заново укладывают прическу, хлопают партнера по плечу и предлагают пойти бокал вина за закрытие дела.
Жизнь ревущим весенним потоком течет везде – и в вершинах гор и у их подножья. Рабочие с унылыми лицами выполняют одно и то же движение – либо потрошат коровьи туши и разделывают их на части, либо собирают одну за другой детские игрушки.
И даже они, самые ничтожные люди по сравнению с директорами широко развернувшихся по всему свету компаний, являются неотъемлемой частью всеобщей городской жизни, этого уникального ревущего мира.
Грузовики и бетономешалки с грохотом проезжают под окнами многоэтажных зданий, что устремляются ввысь, направляются к стройкам. А там, на огромных разрытых площадях земли, царит хаос, медленно и верно превращающийся в грациозное и безупречное здание, полностью покрытое отполированным стеклом. День за днем строение растет, возвышается над землей, и наступает в итоге день, когда опустится пыль от стройки и перед городом предстанет новая неповторимая постройка, символ прогресса.
И солнце садится, стремительно исчезнув за горизонтом, оставив над собой алый отблеск на горизонте. Жизнь останавливается. Двигатели сбавляют обороты, пока не останавливаются. Фары медленно погасают. Одни за другими желтые глазницы окон в домах исчезают на фоне ночной тьмы. Головы людей, забитые гнетущими или веселыми мыслями, опускаются на подушки, глаза закрываются и город погружается в сон.
А Константин все наблюдал, как вокруг него стремительными темпами проносится жизнь, неся в себе уйму интриг, приключений и удивительных событий. В то время как его жизнь стояла на месте.
На улице весна, а в его жизни всегда осень – один за другим опадают листья календаря: 18 марта, 19 марта…. 22 марта…

5.
Автобус тряхнуло на кочке, и Костя проснулся. Он снова заснул по пути и очередной раз пришел для себя к выводу, что надо раньше ложиться спать, дабы не быть таким размякшим. И все равно он понимал, что ничего не сможет изменить в своей жизни, даже распорядок дня.
Объявили его остановку, и мальчик вышел из салона, направившись к школе через жилой район.
Он шел по тропам среди низеньких заборчиков, за которыми пытались спрятаться еще не растаявшие сугробы, опустил взгляд себе под ноги и привычке размышлял о чем-то постороннем, что никак не было связано с его жизнью. Талый снег приятно хрустел под ногами, где-то на верхушках светлеющих деревьев пели первые птицы, из-под снега показывались угольно-черные проталины с пробивающимися из-под земли ростками. Природа возвращалась к жизни, которой в себе Костя не чувствовал.
Дорога пронеслась перед глазами, здание школы увеличилось, вход подплыл к нему, табличка «Средняя общеобразовательная школа №1605» пронеслась над головой. Константин зашел внутрь, железная дверь отрезала его от внешнего мира, среди стен здания едва слышалось какое-то гудение, словно работала некая машина. В конце коридора уже была видна черная дубовая дверь, ведущая в резиденцию администрации. За этой дверью Они решают какие-то важные вопросы, в которые ученики не имеют никакого права соваться. Они там боги, Они заведуют теми бумажками, которые решают, как будут жить в дальнейшем ученики. Одно слово этих богов, одна подпись – ученик исчезает с лица земли для своих одноклассников… Но никто точно не может предположить, что же именно делает администрация за запертыми дверями, какие вопросы обсуждают, и что за беседы ведутся в узком кругу.
Быть может, Они виртуозно размазывают по стенкам отдельную личность из школы, ибо им в тяготу поведение данного индивидуума. Они, эти судьи и боги, решают жизнь каждого ученика. Они повелевают учителями, приписывая им определенные рамки, заставляя обращаться с учениками так, как того хотят Они, вести те беседы, которые планируют Они. Мир школы вертится вокруг жрецов за черной дубовой дверью с табличкой «Администрация», и только Они решают, по какому руслу течь реке.
Но тем, как именно будет течь река, какие пороги и перекаты будут там, Они не могут повелевать. Они могут заставить одного человека ходить в школу, могут его оттуда выгнать. Но они не сумеют его заставить думать о ней, если его голова занята другими, и более серьезными для него проблемами. Они никогда не смогут заставить ученика сосредоточиться на школе и забыть о своей личной жизни хоть на время, чтобы вынести из школы хоть какие-то знания.
Константин был не в силах выбросить из головы угнетающие мысли о своей жизни, поэтому не мог сосредоточиться на школе. Он чувствовал, что впервые за всю жизнь ему придется поделиться своими проблемами со своим другом.
Раньше он жил только тем, что помогал людям, выслушивал их проблемы и давал советы на будущее, но никогда до этого его не посещало желание поговорить с кем-то о себе. И в итоге мальчик жил только ради других, никогда серьезно не задумываясь о своей собственной жизни.
Но вот время пришло, и Костя чувствовал необходимость высказаться. Он решил дождаться конца уроков и спокойно поговорить с лучшим другом – Димычем. Мальчик попытался на время сконцентрироваться на учебе, выбросив из головы все гнетущие мысли, но ничего не выходило, и его размышления вновь и вновь возвращались к тоскливой мысли: «Скука: моя жизнь совершенно однообразна и я одинок… меня никто не воспринимает всерьез…». Он с грустью смотрел в окно рядом с его партой и слышал, как тихо в трансе его соседка постукивает ручкой по парте.
Он опустил подбородок на парту, бросив безразличный взгляд на тетрадку, где за тридцать минут урока было написано лишь две строчки:
Двадцать пятое марта
Классная работа

6.
Костя вышел из школы и увидел, как Дмитрий уже вышел за ограду, аккуратно обойдя небольшую лужу талого снега. Тот расстегнул легкую зеленую курточку, когда понял, что не так уж и холодно на улице, достал из заднего кармана помятую пачку легких «Chesterfield», выудил одну сигарету и закурил, оставив за собой быстро растворившееся в воздухе облако дыма. Дима прибавил шагу, и его нагнал Константин.
- А, привет, – даже не посмотрев на друга, бросил Дмитрий.
- Здорово, Димыч! Я вот тут поговорить с тобой хотел немного… может, совета спросить…
Друг шел быстрым шагом и ни разу не посмотрел на Константина, словно он вообще не слышал ни слова от него. Немного времени они помолчали, пока Дима не нарушил тишину вопросом:
- Сигарету не хочешь?
- Блин, да не курю я!
И вновь воцарилась тишина. Константин все думал, как изложить другу проблему, но не мог подобрать подходящих слов. А этот быстрый темп ходьбы сбивал его с мысли. Парень предложил зайти в магазин и купить по баночке колы, прежде чем разойтись по домам. Друг был не против, и уже спустя три минутки они стояли возле магазинчика «Express-№8», потягивая холодный напиток.
- Диман, я вот тут поговорить хотел кое о чем, – негромко произнес Константин и присел на шаткий заборчик, на котором синяя краска уже давно облетела.
- Ну? – без особого энтузиазма спросил друг, сделав очередной глоток колы. Он проявил куда больше интереса, когда уставился вслед прошедшей девушке.
- Вот тут у меня есть одна такая проблема… даже не знаю, как точно сказать. В общем, я живу – и мне кажется, что вся моя жизнь какая-то однообразная… скучная. Что у меня нет совершенно никакой цели в жизни.
Константин говорил, смотря себе под ноги, медитативно разгребая подтаявший снег ботинками.
- И вот я оглянулся вокруг себя и понял – что все же все вокруг, так или иначе, меняется, – Константин сразу вспомнил про Катю, которая внезапно исчезла. А ведь где-то в течение двух лет он видел ее почти каждый день.
Дверь в магазине открылась, оттуда вышла очередная девушка, которую Димыч с интересом окинул взглядом. Он сделал последний глоток колы, аккуратно поставил банку на асфальт и попытался встать на нее одной ногой.
- А я? А что я? Я все такой же. Я стал последнее время думать, что моя жизнь не представляет собой ничего, совершенно ничего! Ведь живу я только ради других, а про себя как-то и не думал. И вот я наконец-то подумал… и вижу, что жизнь моя… никакая. Мне хочется изменить ее, но я не знаю, как…
Создавалось такое впечатление, что Дмитрий не слышал слов Кости. Он сосредоточено держал равновесие на пустой банке из-под колы, пока та с треском не согнулась и не сплющилась. И только тогда, когда он поднял банку и выкинул ее в урну у магазинчика, он посмотрел на угрюмого мальчика, сидящего на хлипком железном заборчике. И он не имел ни малейшего представления, что надо ему ответить, и надо ли вообще что-либо говорить.
- Такое ощущение, что у меня депрессия. Это не дело! – мрачно подвел итог своему монологу Константин, поежившись от прохладного ветра.
- Ну… в общем… да, плохо, что у тебя депрессия, тебе бы надо разобраться со всем этим, – это была первая самая длинная фраза, что сказал Димыч за все время беседы. Да и вообще за весь день общения с Костей. Друг посмотрел на него, но потом угрюмо опустил взгляд и покачал головой:
- Да, надо. Но тебе просто говорить. Да и, в общем-то, со стороны проблема не кажется особо значительной. Но для меня это как-то очень тяжело. Каждый день, что я теперь провожу, я по привычке сравниваю с предыдущим, и мне кажется – что все идентично, что ничего не изменилось. Но это не самое грустное. Хуже всего то, что, когда я начинаю думать о том, чего же мне надо, как я хочу жить… то понимаю, что я сам себя не знаю. Что я просто сам не знаю, чего же хочу. И это меня угнетает.
- А от меня-то чего ты хочешь? – непонимающе спросил Димыч, засунув руки в карманы куртки.
- От тебя? Ну… я подумал, что, быть может, ты мне какой-нибудь совет дашь? Потому что сам я в тупике.
- Сказать честно? Я не знаю сам. Я просто не могу понять твоей проблемы, и что же тебе так не понравилось. Депрессия депрессией, порой ей и причина не нужна. Не знаю я, что тебе посоветовать, извиняй. Все, пока! Завтра у нас литература, а я до сих пор сочинение не написал. Удачи!
Димыч пожал руку другу и ушел к своему дому, а Константин тем временем остался наедине с самим собой и своими мыслями.
«Да ему же все равно. Думаю, не только ему – вряд ли я кого-либо волную. А уж тем более, мои проблемы. Боже, а ведь я действительно ничтожество! И все мои переживания – вообще ноль. А я надеюсь, что кого-то они интересуют. Их надо решать самому, придется самому. Но я же не знаю, как! Я вообще запутался во всем, в чем только можно!!!»
Он грустно вздохнул и поднял взгляд. Возле бордюра стремительно тек ручей от тающих снегов, неся в себе размокшие обрывки газет и пивные крышки. На сугробах осела черная копоть, деревья казались серыми, небо потеряло все свои цвета и стало безжизненно-серым, словно вот-вот обрушит на город ледяной дождь.

7.
Телефонный звонок вывел его из полудремы на раскрытых школьных тетрадках, что были в беспорядке разбросаны по всему столу. Костя резко поднял голову, пытаясь привести мысли в порядок и сообразить, где он вообще находится, и чего от него требует этот настойчивый звук за дверью.
На столе у него никогда не бывало такого безобразия – обычно всегда, когда он делает уроки, все лежит на своих местах. Занимается алгеброй – одна тетрадка посредине стола, остальные аккуратной стопочкой лежат на его краю. Учебник слева от тетрадки, ручка, карандаш и линейка. Все, больше ничего.
А теперь же на столе лежали раскрытые тетрадки по всем предметам, с начатым, но не законченным домашним заданием. Костя не мог сосредоточиться на уроках: не мог сконцентрироваться на теме, бросал работу, принимался за новое задание, и в итоге ничего так и не сумел сделать. Его рабочий стол буквально отражал его внутреннее состояние: не в силах разобраться с одной проблемой, он переходил к другой, оставив первую открытой.
Сообразив, что это за звук раздается из-за двери, он вскочил с места и выбежал из комнаты, чтобы поднять трубку.
- Алло! Костян, ты?
- Да, я. Что надо, Серега? – сухо спросил мальчик.
- Привет, пошли гулять! Димыч предлагает сходить в императора, – друг имел в виду ресторан, что недалеко у школы, с оригинальным и многообещающим названием «У Императора».
Костя серьезно задумался, понимая, что нет совершенно никакого желания находиться рядом с кем-либо. Ему хотелось побыть в одиночестве, но он не знал, как бы это выразить словами так, чтобы друзья все поняли и не обиделись.
- Ну, так как? – нетерпеливый голос раздался из трубки.
- Я не хочу, – опять сухо ответил Костя. Некоторое время на телефонном проводе повисла тишина.
- Чего это ты так, Костян? Ты же обожаешь это место! Что-то случилось? – невозможно было угадать, была ли это забота или он просто задавал вопросы по привычке.
- Я просто не хочу, все. Пока! – немного резко бросил Костя и перед тем, как повесил трубку, услышал начало фразы:
- Эй! Да что…
«Зря. Резковато я. Я делаю свое положение только хуже. Теперь порчу отношения не только с самим собой, но и с друзьями» – единственное, что подумал Константин. Он вернулся к своему рабочему столу и, когда его оглядел, то со злостью пнул ножку стола, сразу же зарычав от боли и злости. Когда он побежал к телефонной трубке, то случайно сшиб замазку, и она разлилась по столу, уничтожив его домашнюю работу. Мальчик что-то тихо прошептал и осел на кровать. Опустил голову, оперся локтями о колени, сцепил руки замком. Так, не в силах думать ни о чем, он просидел несколько минут, до тех пор, пока вновь не раздался телефонный звонок.
- Слушаю! – мрачно откликнулся Константин.
- Костян, что это ты не хочешь идти? – это был голос Димыча. Интерес, забота или раздражение – Костя не мог понять.
- Я просто не хочу, не то настроение. Вот и все, – слегка грубоватым тоном ответил мальчик.
- Друг, слушай. Если у тебя плохое настроение, то тебе, по-моему, так лучше пойти на улицу и проветриться, а не торчать дома. Выходи!
Возможно, по мнению Константина, он был и прав. Действительно, свежий воздух, если так можно назвать тонну выхлопных газов, на пользу ему, быть может, и пойдет. «Но ведь он не обо мне заботится, а лишь о себе. Он хочет лишь большой компании, дабы хорошо провести время. Он хочет, чтобы все было, как обычно, чтобы он видел все тех же людей, что и всегда. И плевал он на все мои чувства».
- Серьезно, выходи. Сходим в императора, а потом разберемся, куда пойдем. Пошли!
- Ладно, хорошо, – с раздражением сказал Костя и тихо добавил в трубку: «Лишь только бы ты отстал!»

8.
Над их головами тихо прозвенел маленький колокольчик, когда они вошли в ресторанчик. После морозной весенней улицы в этом месте подростки сразу почувствовали, насколько тут тепло. Они прошли через зал, в котором в основном преобладали темно-красные цвета. Дети выбрали свое любимое место в углу около окна, что выходило прямо на знакомую им улицу, по которой Мертвельцев всегда ездил в школу.
Костя почувствовал, что воздух был насыщен самыми разнообразными ароматами от вкуснейших блюд. Он оглядел помещение, едва задержав взгляд на портрете императора Александра Второго, что сидел верхом на коне. Но мальчику все эти виды уже приелись. Бордовые шторы, красивые темные люстры, что свисают с деревянного полтолка, стены, обитые резным деревом и украшенные картинами и коврами, дубовые столики – все это не имело для Константина никакого значения. Он лишь равнодушно окинул взглядом все это великолепие, все его внимание было сконцентрировано только на себе и друзьях.
К компании подошла официантка, спросив очаровательным голосом, кто что будет заказывать.
- Здравствуйте. Нам, пожалуйста, две чашечки капучино, два коктейля «Королева Мэри», чашечку зеленого чая и три штучки вот этого пирожного, – Димыч указал на пункт в меню. Официантка сделала последнюю запись в блокнотике, мило улыбнулась и удалилась.
Спустя минут пять она принесла заказ на серебристом металлическом подносе. Костя обхватил горячую белую чашку двумя руками и с грустью уставился в окно, вновь пытаясь думать о чем-нибудь другом, и вновь возвращаясь мыслями к своему тяжелому состоянию. Он снова ощутил однообразие своей жизни. Опять он видел этот же самый ресторан, тех же официанток, те же шторы и красивые брошюрки на каждом столе, в которых можно было бы прочитать интересные факты из биографий русских императоров. Снова слышал, как Шурик расхваливает изысканно-мягкий вкус коктейля и приятный аромат коньяка в нем. Те же шутки, тихий смех друзей, которые не позволяли себе мешать другим посетителям ресторана и поэтому старались вести себя тихо. В этот момент Костя окончательно понял, что он хочет изменить свою жизнь. Как – не важно, лишь бы выбиться из приевшегося русла.
- Костян, что с тобой? Ты вообще никакой сидишь! – слегка удивленно спросил Сергей, сделав глоток коктейля. Он поставил стакан обратно на стол и стал задумчиво топить в нем трубочкой кубики льда.
- Да все в порядке со мной, успокойтесь, – Константин попытался улыбнуться, но это получилось настолько неестественно, что Сережа еще подозрительнее на него посмотрел.
Толик разглядывал в белой чашечке молочную пену, присыпанную сахаром и корицей, и вдруг, посчитав Сергея правым, тоже высказался:
- Нет, ну Кость! Мы же серьезно говорим. Заметно же, что с тобой что-то не так! Поделись с нами, о чем ты думаешь!
Воцарилась тишина, шутки со стороны Димыча и Шурика стихли, все внимание было сосредоточено на Косте.
- А я думаю о том, что вас я совершенно не беспокою. Вам совершенно наплевать, что я думаю и какие у меня проблемы. Что бы я вам не сказал – вы кивнете головой или скажете, что меня понимаете и мне сочувствуете. Но, тем не менее, вы никогда не проникнетесь моей проблемой, какой бы она не была. Вы спрашиваете такие вопросы скорее не из-за заботы, а из-за интереса. Вам просто надо говорить о чем-либо, поэтому в поисках темы вы просто зацепились за то, что я выгляжу слегка иначе. И все для того, чтобы потрепаться, посмеяться, если можно будет ввернуть красивую шутку, и убить время. А я вам не нужен. Вам нужна лишь компания. И поэтому нет совершенно никакого смысла рассказывать вам о моих проблемах. Да и решить ее вы все равно не захотите – вам гораздо интереснее просто посмеяться, пошутить и обсудить какой-нибудь фильм из новинок.
Все на некоторое время буквально окаменели. Вишенка из коктейля зависла в руке у Шурика прямо перед его ртом. Соломка, что недавно активно перемешивала коктейль, теперь застыла в руках у Сергея, что не сводил глаз с Кости. Димыч держал в воздухе чашку с капучино. Толик был единственным, кто не смотрел на Костю – он внимательно смотрел на дымок, что взвивался к потолку от его сигареты. И он первый разбил тишину спустя минуту после монолога Константина:
- Все, теперь успокойся и забудь. Больше мы не будем касаться этой темы, если ты из-за нее так бесишься.
Димыч осушил чашку кофе, подозвал официантку и заказал еще капучино. Шурик вспомнил про вишню из коктейля и, наконец, отправил ее в рот. Сергей продолжил перемешивать лед в коктейле. И жизнь в компании продолжилась вновь, будто ничего толком-то и не происходило. Вскоре на столе появился новый стакан с коктейлем, тарелка с пирожными была опустошена, шутки и тихий смех возобновились, улыбки вновь засияли на лицах, а взрыв Константина ушел на второй план для компании. Но не для самого него.

9.
Снова шел дождь. Большие ледяные капли нескончаемым потоком падали с небес и разбивались о сверкающие металлические крыши. Стук от миллиардов капель сливался воедино и превращался в какое-то странное и металлическое гудение. Вода потоками лилась по двускатным крышам красноватых кирпичных домов, сливалась в желобки, после чего бурлящим потоком прокладывала себе путь сквозь снег. В небесах клубились серые и черные тучи, а уже где-то за горизонтом была видна зарница от молний. И там, высоко-высоко над зданиями и небоскребами, дул ужасающий ветер, с огромной скоростью пронося мрачные тучи над всем городом, выжимая из них всю воду, заставляя метать молнии и показывать человечеству, кто главный на земле.
Сквозь пелену дождя можно было видеть унылые здания, краска на которых уже давно обвалилась, обнажив кирпичи и ржавую железную арматуру. Один за другим закрывались окна в домах, на балконах: бережливые люди стремились уберечь свое имущество от дождя и холода. Они прятались от природной стихии, пододвигали свои кресла ближе к отопительным батареям, включали свет и принимались читать какой-нибудь роман, слушая умиротворяющий шум дождя, что делал их комнатки еще более уютными.
Едва дождь ослаб, дверь одного из домов раскрылась, и на улицу выбежал мальчик в темно-синей куртке с капюшоном и в черных джинсах. Он угрюмо опустил голову, засунул руки в карманы и быстрым шагом шел по улицам к городскому парку, совершенно не стараясь обходить лужи. Справа от него с равномерным гудением проносились автомобили, поднимая тучи брызг, а навстречу ему иногда проходил такой же одинокий человек, как и он.
Мальчик поднял взгляд и увидел унылый городской пейзаж. Небо было разлиновано черными проводами, ввысь уходили фонарные столбы и рекламные плакаты. Вдалеке мигал желтый свет светофора, над черной дорогой висели указатели, кромки дороги были загромождены десятками знаков. Между дорогой и тротуаром были поставлены давно проржавевшие заборчики или стенды с афишами.
Слышались гудки автомобилей, милицейская сирена вдалеке, чей-то крик, далекий лай собаки. И какое-то постоянное, едва слышное гудение, что доносилось повсюду в городе. Словно это работал завод… но это был не он, а это был именно Город, словно он – живое существо. С таким звуком работало его сердце, оно пульсировало, прогоняя сквозь свои железные вены из труб кровь в виде газа и воды. А люди казались тут вообще кем-то посторонними, не имеющими ни малейшего отношения к жизни города, будто он мог жить без них. Словно без людей заводы продолжали бы работать и выбрасывать в атмосферу тонны копоти, а машины продолжали бы сжигать бензин и колесить по улицам. Человечество казалось таким маленьким на фоне пятидесяти- и стометровых бетонных зданий, что становилось невозможно поверить, что все это было создано самим человеком.
И не смотря на то, что смогло создать человечество, не взирая на его могущественные изобретения, гигантские постройки и способность испепелять в одно мгновение десятки квадратных километров земли, люди оставались такими же хрупкими. Они все так же оставались смертными, были невысокого роста на фоне бетонных махин, так же восприимчивых к холоду и жаре. И что самое худшее – со временем люди становились все более и более восприимчивы к собственным мыслям и чувствам.
Мальчик сел на мокрую лавочку, опустил голову, видя перед собой только мокрый асфальт и остатки снега. Так Константин сидел почти час, постепенно, с каждой минутой подходя к одной мысли, что являлась завершением всех его душевных исканий и терзаний. Она оформила, собрала в одну папочку все те выводы, к которым Костя пришел за это время. Осознавая эту мысль, ему становилось немного спокойнее из-за того, что он начал понимать хоть что-то: все становилось обратно на места, раскладывалось по полочкам. Но все уже лежало не так, как раньше.
«Я устал так жить. Я буду жить только ради себя, так как всем безразличны мои мысли, мои чувства и мои проблемы. За это я всех ненавижу».

10.
Он стоял посредине комнаты, один в квартире. По полу комнаты были разбросаны его рисунки, все, что он когда-либо рисовал. Пока Константин доставал их, он где-то глубоко в душе был удивлен тому, как же много он когда-то творил. Альбомные листы были раскиданы по всей комнате, некоторые рисунки лежали на помятой постели. Почти все рисунки были выполнены в графике, карандашом. Лишь в двух из них присутствовал цвет.
Константин, нахмурившись, разглядывал все свои творения. Так он стоял уже несколько минут, не желая пошевелиться. Мальчик не понимал, зачем он их всех достал, но, вглядываясь в рисунки, он хмурился все сильнее.
«Я – бездарность», – четко понимал Костя, внимательно разглядывая нарисованную бездомную старушку. Мальчик присел и поднял рисунок с пола. Он не понимал, чему в этом рисунке восхищались его друзья и родители. Он видел, насколько рисунок бездарный. «Все криво. Глаза получились безобразно, да и вообще трудно понять, кто это – дедушка или бабушка», – с отчаянием думалось Косте.
«Меня хвалили. Димыч, Толик хвалили за рисунок, мать восторгалась. Но я же вижу: то, что получилось – уродство. Чем они восхищались? Понятно же, что они притворялись. Зачем? Просто чтобы сделать мне приятно? Ведь они же меня просто жалели, они понимали, что я бездарность, но не хотели этого говорить. Я жалок…» – понимал он.
Он разорвал листок с карандашным рисунком пополам, затем на четыре части, восемь. Кинул обрывки прочь. Поднял с пола другой рисунок, не вглядываясь в то, что было изображено, разорвал в клочья. Костя смял в комок третий лист и швырнул в урну.
«Насколько же я жалок. Сколько времени убил на все это уродство, считая рисунки пиком своего творчества. Я был слепым и теперь вижу, насколько я пустой человек. У меня нет жизни, у меня нет характера, во мне нет ничего интересного. Я – ничтожество».
Треск разрываемой бумаги заполнил комнату. Обрывки полетели в воздух, после чего как листопад осели на покрывале. Сердце стучало все сильнее, грудь разрывало от боли, Константину хотелось кричать. Он сминал свои рисунки, испытывал дикую боль и злобное удовлетворение одновременно. Ему казалось, что, уничтожая эти бездарные рисунки, он уничтожает свое бездарное и глупое детство и больше никогда не будет таким наивным.
Последний рисунок, на котором была изображена какая-то девчонка, был разорван на мелкие кусочки и брошен в урну. Комната была засыпана сотнями маленьких белых и серых обрывков бумаги. Константин не имел ни малейшего желания прибраться. Он чувствовал, как непонятная злость продолжает нарастать в душе и хочет его разорвать изнутри. Мальчик вскочил с пола, подошел к столу, схватил первый попавшийся учебник и швырнул его о стену. Твердая обложка отлетела в сторону, изуродованная книга упала на пол.
В квартире царила абсолютная тишина. Она игнорировала поведение мальчика. Во всех остальных квартирах активными темпами продолжалась жизнь. Люди сновали по коридорам туда и обратно, домохозяйки с удовольствием наводили в квартирах порядок. Почти в каждой квартире работал телевизор, по которому показывалось какое-то бессмысленное шоу. Весь город жил активной жизнью, люди были увлечены своими делами.
Посреди этого активно живущего мира Константин чувствовал, насколько он одинок, а его жизнь бессмысленна.

Глава 4
Возрождение одной души

1.
Вокруг был мрак. Не абсолютная темнота, а лишь мрак, сквозь который еще возможно было хоть что-то разглядеть. Она смотрела сквозь черную пелену и пыталась осознать, что видит перед собой. Это была дверь, дверь квартиры деда… Да, это точно она. Старая, обшарпанная деревянная дверь с уродливым глазком и дешевым замком, который можно сломать одним пинком. Но Екатерина была рада видеть эту дверь, она понимала, что как бы ненавидела это место – оно все равно является для нее домом.
Она попыталась подойти к двери, но осознала, что она не шагает по полу, а висит над ним, сантиметрах в пяти. Ее ноги, обутые в черные туфли на высоком каблучке, бесполезно болтались в воздухе. Девочка поплыла, не осознавая того, как это у нее получается. Дверь, единственный объект во всей темноте подъезда, приближался к ней. Катя протянула руку, намереваясь отпереть дверь, но рука просочилась сквозь дерево, а вслед за ней – все тело.
Она оказалась за дверью, в своей квартире. С изумлением оглянулась назад – дерево, твердое дерево!
Екатерина вспомнила, что хотела видеть. Отвернулась от двери и оглядела квартиру. Тьма опустилась и сюда. Некогда знакомые предметы превратились в непонятные очертания, в обрывки реальности. Обвозя взглядом все вокруг, изо тьмы, как из другого мира, показывались знакомые до боли предметы: старая тумбочка, вешалка, длинное пальто…
Откуда-то из тьмы впереди раздался резкий вздох. Затем тихий, судорожный выдох, будто плач.
Катя двинулась вперед, вскоре оказавшись перед дверью в собственную комнату. Из-за двери раздался чей-то всхлип, затем выдох, пульсирующий на самых высоких нотках. У Екатерины сжалось сердце. Все это мистика. Она просачивается сквозь двери, плывет по воздуху во тьме, слышит чей-то плач за дверью собственной комнаты. И больше ни звука. Вокруг – звенящая тишина, которая давит на сознание, и судорожное дыханье за дверью, разрывающее сердце.
Ее ноги коснулись ковра, и она чуть не рухнула на пол от испуга. Ощутив под ногами твердую опору, она отнюдь не почувствовала себя более уверенно. Даже когда провела рукой по стене, желая осознать ее реальность, она не смогла утихомирить бешеное сердцебиение. Взбесившееся сердце с дикой скоростью прогоняло кровь по венам, заставляя руки трястись, а ноги подкашиваться. Легкие обжигало, девочка была не в состоянии дышать нормально от страха, воздуха начинало не хватать, и ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы привести себя в относительный порядок.
Катина рука вынырнула из мрака и, на секунду задержавшись, толкнула дверь.
Всхлип. Выдох, которого было уже практически не слышно.
Катя увидела сквозь тьму в углу силуэт самой себя. Другая Катя лежала на полу, возле кровати, тихо всхлипывая. И с каждым разом все тише и тише… и тише… Ее сердце постепенно останавливалось, девочка медленно умирала.
«Боже…» Катя со сжавшимся сердцем отступила назад, ударившись спиной о стену. Она не могла вздохнуть от испуга. Она боялась двинуться. Она была не в силах закрыть глаза. Она подчинялась инстинктам и не могла убежать из комнаты.
Девочка на полу дрогнула. Глаза Екатерины привыкли ко тьме, она увидела окровавленный ковер под девочкой. А ее рука! Как бы ни было темно в комнате, Екатерина отчетливо видела три глубоких пореза, при виде которых ее бросило в дрожь. Три кровавые полосы. Разошедшееся мясо. Оголившаяся кость. Струйки крови. Белая кожа.
Екатерина бросилась прочь из комнаты, хлопнув дверью и оставив умирающую себя в комнате. Подальше от этого ужаса. «Это же я! Что я наделала?»

2.
- Боже! – коротким эхом слово отразилось от стен. Тихо скрипнула кровать, послышался шорох покрывала. Судорожное дыхание, словно не хватало воздуха. На какой-то высокой испуганной ноте, будто сквозь рыдания, девочка что-то еще тихо проговорила и только тогда уже наконец-то открыла глаза.
Светлая комната. Светло-зеленые стены с аккуратными белесыми плинтусами снизу. Кафельный пол покрыт мягким синим ковром. На постель с белоснежным покрывалом, небесно-голубой простыней и огромной, удивительно мягкой перьевой подушке ложились ласкающие лучи восходящего солнца. Пластиковые окна были закрыты плотно, и не единого звука не доносилось с улицы, хотя, если привстать с кровати, можно увидеть недалеко немалое шоссе.
И тишина больничного воздуха, в котором без особого труда можно учуять спирт, немного напомнила Екатерине дом деда. Но это была не совсем та тишина, что зачастую бывала в ее квартире, когда дед засыпал, а она продолжала сидеть на кровати и с грустью смотреть в одну точку, слушая звон в голове. Здесь можно было чувствовать, как тихо гудят коридоры, как отражается от стен чей-то голос, как вода бежит по трубам.
Екатерина сидела на светлой простыне, пододвинув ноги к себе и уткнувшись подбородком в колени. Несколько минут она сидела неподвижно, переводя взгляд то на окно, прикрытое легкой шторкой, то на пустую тумбочку, где обычно у пациентов лежат какие-то гостинцы из семьи, то на прикрытую дверь в коридор. Она не могла привести мысли в порядок, не могла осознать ничего, не понимала, где находится, и что случилось. Ей казалось, что она дома, но чуяла, что это не так. Она не видела привычных предметов, что еще больше ее запутывало. Катя пыталась вспомнить, была ли она здесь вчера, но безуспешно.
Наконец, беспокойство отошло в сторону, взгляд окончательно прояснился, и она попыталась отнестись к вопросам более разумно.
«Где же я?» – спросила она сама себя и еще раз оглянулась. В больнице, это понятно.
«Но как я здесь оказалась?» – Екатерина провела рукой по волосам, но тут она с ужасом застыла, когда увидела три шрама на левой руке. Два рядом с запястьем, третий шрам начинается чуть ниже и идет до локтевого сгиба. Она видела изуродованную руку, порезы, что еще недавно были зашиты, а теперь нитки убраны и остались лишь заживающие раны. Катя с трудом осознавала, что это ее рука. Она слегка пошевелила пальцами, пытаясь поверить, что это действительно так.
…судорожное дыханье, бешеное сердцебиение, мысли вразброс, из которых лишь некоторые имеют смысл. Она осознает, что один шаг решает все. Вокруг тьма, глаза едва привыкли к ней, трудно разглядеть предметы, кровать слева от нее едва распознаваема. Тишина, ни криков, ни храпа за стеной. Только лишь громкий стук сердца…
Катя словно вновь переживала прошедшие события, страх охватил ее тело вновь.
…лезвие от бритвы в руках отражает тусклый свет фонаря за окном. Все ее тело ощущает, насколько остро заточен этот кусок металла, насколько легко он пройдется по ее коже…
Девочка все смотрела на шрамы, а картины из недалекого прошлого всплывали одна за другой. Ее передернуло, в горле застрял комок, а сердце начало покалывать.
… резкое движение руки. В тот же миг обрываются вены, выплескивая из себя кровь. Рвется кожный покров и расходится плоть. По инерции она делает это второй и третий раз. Сердце продолжает гонять кровь по телу, не имея возможности знать, что это уже бесполезно и крови в теле становится все меньше… меньше…
Екатерина опустила руку и схватилась за сердце, почувствовав, насколько сильно оно болит от воспоминаний. Всю грудную клетку будто сжимали тиски, а чьи-то невидимые руки схватили ее за горло.
…темно. Холодно, очень холодно. Все тело трясет, она не может управлять им, не может поднять руку – нет сил. Теплая лужа крови, на которую она сползла, согревала ее тело, но не душу. Мысли девочки витали уже где-то далеко, Екатерина словно начинала наблюдать сама за собой, смотрела, как медленно из ее глаз уходит жизнь; слышала, как дыхание становится все тише…
И тогда Катя не выдержала, разрыдалась во весь голос и упала на постель, уткнувшись лицом в подушку. Девочка в полной мере осознала то, что же она натворила.

3.
Слезы нескончаемым потоком текли из ее глаз, пропитывая подушку. Девочка чувствовала, как вся боль, ужас, страдания – все чувства рвутся прочь из нее, более не имея возможности удерживаться в ее маленьком сердце. Легкие обжигало, Кате хотелось закричать и выпустить наружу всю злость, но не осмеливалась нарушить больничную тишину. Поэтому она лежала и лишь тихо плакала, думая о своей жизни.
Ради чего она жила раньше? Была ли у нее хоть какая-то цель в жизни? Нет. Она лишь существовала на вегетативном уровне, повинуясь инстинктам, едва осознавая, где она и что происходит. Екатерина прожигала свою жизнь, проводя время в ненависти ко всем окружающим.
В памяти всплыла картина: темная ночь, тусклый свет от фонаря, силуэт компании подростков. Потом она на земле. Ее избивают. Тяжелые ботинки врезаются ей в ребра, в лицо…
Возрожденская очередной раз осознала, что во всем этом была виновата одна она, ее характер, грубое отношение к одноклассникам.
Слез больше не было, не хватало сил плакать дальше. Девочка лежала на кровати, повернув голову набок, и туманным взглядом смотрела в светлое утреннее небо за окном. Жемчужные слезинки блестели у нее на щеках. Синие глаза от слез словно прояснились, отчистились от той мрачной пелены, что когда-то были на них. А взгляд был грустным и чистым, никакой злости, никакого отчаяния.
«Боже… что же со мной было? Я же пыталась убить себя, оборвать свою жизнь! Необдуманно и дико… Я не жила, это был кошмарный сон. Просто кошмарный сон, где отрицательным героем была я. Сон, сюжет которого был едва понятен, но ощущался его мрак. Надеюсь, этот сон наконец-то закончился? Быть может, я наконец-то проснулась?»
Она лежала на мокрой от слез подушке еще долго, не двигаясь, смотря только на небо, где медленно проплывали белокурые облака. Екатерина никак не могла поверить в то, что совсем недавно ее жизнь висела на волоске.
Дни в этой маленькой светлой больничной комнате мелькали, один сменялся другим, и ничего не происходило. Жизнь для Кати застыла, девушка была полностью погружена в себя, в свои мысли. Дни, ночи, время, люди, голоса, звуки – ничего не имело для нее ни малейшего значения. Катя находилась в неком трансе, в гипнозе, она не была живой и не была мертвой, как это бывает в депрессии.
Девочка лежала на кровати день за днем, через силу съедая то, что ей приносят в палату, чтобы не умереть от истощения. И смотрела только в окно, на небо, на облака, что там проплывали. Легкие белесые облака сменяются тяжелыми грозовыми тучами. На город спускается сумрак, но не тьма, с неба начинает литься дождь, что уютно барабанит по подоконнику. Где-то в отдалении гремит гром, и на горизонте полыхает зарница. Поднимается штормовой ветер, он заставляет сгибаться могучие стволы еще безлистных деревьев.
Возрожденская вдруг начала понимать, что она спокойна, как никогда раньше. Осознала, что смотрит на стихию природы и улыбается чистой и открытой улыбкой, а голова совершенно свободна ото всех мыслей. На время забыла о том, что не так уж и давно вскрыла себе вены; о том, как компания одноклассников ее избила за ее грубость и нелюдимость; перестала вспоминать о том, как когда-то растоптала сердце одного человека. Катя лежала, и ей было просто хорошо, так как на время в ее голове не витали угнетающие мысли.
А дни летели, уходили в прошлое один за другим. Первый месяц весны подходил к середине, на земле таяли снега, а на деревьях зеленели почки. На небесах появлялись птицы, что со стремительной скоростью пролетали под просторными небесами, что день ото дня приобретали все более насыщенный синий оттенок.
Природа возрождалась заново, пробуждалась от зимнего сна, снова наполнялась всеми красками, что когда-то были ею утрачены. Некий художник, что рисовал Мир, достал краски и решил закончить черно-белый эскиз, сменив невзрачные белые снега на зеленеющую от травы землю, осветляя стволы деревьев и стены угрюмых зданий.
И небо, о, это глубокое небо! То, на что можно смотреть бесконечно, погружаясь в высокие раздумья о себе и о вечном. Можно лежать на земле или кровати, сидеть на кресле, переводить свой взгляд в бесконечный простор и просто улыбаться. Понимать, что Земля, эта огромная планета является единственным домом, укромным и уютным уголком в бескрайней и холодной вселенной, для всех людей. Чьи-то сердца при одной этой мысли могут затрепетать, понимая, что каким бы ты ни был, как бы к тебе не относилось общество, какие бы у тебя не были недостатки, что бы ты не сделал в своей жизни – у тебя был, есть и будет дом, что у тебя не отберет никто.
Возрожденская это поняла, и на душе у нее стало еще легче, словно она вместе с природой начала оживать и возрождаться.

4.
Очень тихо звучала музыка. Слова едва можно было разобрать, но грустный настрой был однозначно понятен. За стеклами беззвучно проносились угрюмые здания с облезшей краской, проржавевшими водосточными трубами и побитыми стеклами. Несмотря на внешние различия, они казались до жути похожими – мрачными и заброшенными домами. Где-то зияли обгоревшие дыры, что когда-то были окнами. Кирпичи осыпались, дома косились, рушились, и в итоге весь район становился похожим на сплошные руины. Земля между домами была усыпана обломками кирпичей, раскрошившимся бетоном, осколками стекол, и поэтому ни один зеленый росток не пробивался из-под земли. Где-то на проводах сидели вороньи стаи, хищным взглядом выискивая себе жертву.
Практически все небо было застлано мрачными серыми тучами, сквозь которые едва пробивался солнечный свет. Поливал слабый дождь, что приятно барабанил по крыше автомобиля. Владимир Возрожденский угрюмо смотрел на пролетающие за окном заброшенные здания. С самого начала пути от больницы до его города и дома он не произнес ни слова, а лишь наблюдал за дорогой, погрузившись в свои мрачные размышления.
Слева от него сидел не менее молчаливый водитель такси, что сказал за всю дорогу только одну фразу, когда их подрезала какая-то иномарка. Все его внимание было сосредоточено на дороге, поэтому его совершенно не волновало мрачное настроение Возрожденского.
А позади всех сидела Екатерина: ее наконец-то выписали из больницы, и скоро она окажется вновь дома у деда. Так же как и все остальные, она проводила время в молчании, но на ее лице не было ни доли печали или грусти. Она находилась в спокойном состоянии, ибо в голове не было никаких воспоминаний. Девочка понимала, что ей необходимо обдумать все, что произошло, но ей не хотелось портить себе настроение, которые уже столь долгое время не было депрессивным.
Владимир Александрович лишь изредка поглядывал на свою внучку через зеркало заднего видения. Все его мысли были забиты только ею, чего не было даже в тот момент, когда он вошел к девочке в комнату и увидел ее, умирающую в луже своей крови. Даже тогда он думал не только о ней. Некоторая часть его сознания невольно размышляла о том, что делать с испорченным ковром, сколько времени он будет находиться в квартире один, когда он сегодня приедет домой и как скоро сможет заснуть.
А теперь, когда он видел ее слегка румяное личико, на удивление ясные синие глаза и как-то нелепо растрепанные каштановые волосы, он мог думать только о ней.
«Почему так получилось? Как долго она держала в себе все те проблемы, все те мысли, что ее съедали изнутри и в итоге заставили ее сделать это? И что же это были за мысли и проблемы? Она никогда не рассказывала мне о своей жизни, никогда не пыталась попросить помощи. Она мне не доверяла. Почему же так? Да, я бываю груб с нею, когда напьюсь, но раньше-то? Раньше, когда она только появилась в моем доме! Я заботился о ней, старался делать все для ее блага, а она не воспринимала и не ценила это! Не ценила ни единой попытки наладить отношения, как и было до сих пор. Она мне не доверяла… и что в итоге? Она вскрыла себе вены, попыталась покончить с собой, а я даже не имею ни малейшего представления о причине.
И виноват ли я в таком случае в том, что произошло? Думаю, что нет. Так или иначе, лезвие держала в руках она, а не я. Последний шаг сделала она. И только она является повелителем своей жизни. А не я.
Самоубийство. Боже, от чего же это происходит? Наверное, из-за слабости… люди не видят иного выхода. Они боятся принимать реальность такой, какая она есть. У них нет желания к ней приспособиться или попытаться ее изменить. Они забывают самое главное – то, что жизнь дана им лишь единожды. И они поганят этот единый раз, так и не прочувствовав до конца все прелести жизни. Они не видят ничего приятного в жизни, даже не стараются заметить это. Все их внимание, как у мазохистов, сконцентрировано на их проблемах. И они видят только единственный способ их решить – умереть. Порезать вены. Повеситься. Утопиться. Спрыгнуть с крыши. Броситься под колеса поезда. Застрелиться. Гора снотворного. Яд.
Боже, чего только мы, люди, не придумали! Получив из-за разума чувства, человек стал еще более слабым существом, так как именно чувства порой и управляют разумом, заставляя его совершать непоправимое. Чувства делают человека еще более уязвимым, от них он слабеет. Из-за чувств умирают люди, начинаются войны.
Задумаешься так порой: ведь именно бесчувственные существа и являются наиболее приспособленными к жизни, к выживанию. Инстинкты, то, чего в человеке практически не осталось, помогают им выжить. Трудно представить себе пса или кота, что прыгнул бы с моста или бы специально положил голову на рельсы.
Да, чувства сделали человека слабее. И со временем чувства играют для человека все большую роль…»
- Скотина, куда ж ты едешь-то? – со злобой выкрикнул таксист, дав по тормозам и нажав на клаксон. Вперед умчалась очередная иномарка, водитель выставил из окна руку с оттопыренным средним пальцем. Владимира слегка бросило вперед, и он вышел из задумчивости. Глянув за окно, он понял, что они уже практически дома. Школа №1600… №1605, поворот, переулок, дворик, дом.
- Кать, мы приехали! – дед повернулся к внучке. Она с широко открытыми глазами, будто удивленно, осматривала дом и знакомое до боли место около дворика. Старое сердце Владимира Александровича дрогнуло, когда он представил себя на месте внучки в тот роковой вечер. Блуждающая душа, которая не нашла себе места в этой жизни, которая не знает, как жить дальше и что будет завтра. Девочка, которая устала так жить, не могла найти себя, не видела другого пути. Дрожащая рука и решительные удары сердца.
Дед никак не мог сопоставить этот образ с девочкой, что прямо сейчас сидела перед ним: с ясными глазами и легкой улыбкой, с маленькими, хрупкими ручками и аккуратными ногтями без лака. «Она словно забыла про то, что пыталась сделать… словно забыла все. Счастливая».
Открылись дверцы автомобиля, Владимир и Катя вышли, ступили на асфальт, дед расплатился, мотор машины взревел, и она уехала прочь. Снова тот же дом. Темные стены, покрытые плиткой на первых двух этажах. Старые окна с мутными стеклами и деревянными рамами. Покосившиеся балконы с уймой хлама на них. И небольшой березовый лесочек, посаженный прямо перед фасадом здания, к подъездам которого вели дорожки со скромными лавочками, на которых обычно весь день сидят старушки и чему-то тихо посмеиваются, глядя на прохожих. И теперь они очень заинтересованно разглядывали Катю, будто уже прослышали об этой истории.
Дед двинулся к подъезду, девочка поспешила за ним, с таким же удивлением оглядывая все вокруг. Подъезд, лестница с сырым воздухом, третий этаж, квартира.
Они стояли в коридоре и наконец-то посмотрели друг другу в глаза. Легкий, удивленный и слегка веселый взгляд Екатерины. Туманные, потускневшие, но заботливые глаза Владимира Возрожденского. Он хотел ей сказать, что, несмотря ни на что, он действительно ее любит; спросить, почему она ему так не доверяла; попросить навсегда сохранить эту улыбку и этот взгляд.
Но он, как это и бывало раньше, не осмелился, а лишь спросил, хочет ли она есть.
- Нет, потом, – голос чуть ли не звенел, в нем будто играли нотки веселья. Дед не мог понять, что же происходит с его внучкой.
Она ушла к себе в комнату и оставила дверь открытой. Владимир почесал затылок, что-то пробубнил и ушел к себе в кабинет, где снова уселся перед компьютером, дабы возвратиться к своему произведению.
Но спустя некоторое время он понял, что чего-то ему не хватает, он поднялся с мягкого компьютерного кресла, зашел на кухню, открыл холодильник и достал холодную зеленую бутылку пива. Дед грустно вздохнул, представив себя в пьяном виде, и вдруг ему стало противно. «Ну его к черту!» – решительно подумал Владимир Александрович, улыбнулся, поставил бутылку обратно и вернулся к произведению. Стук клавиатуры ритмично доносился из его комнаты до самого вечера.

5.
Девочка сидела на кровати, поджав колени к себе поближе, и смотрела в окно. Там, на улице, ветер набирал силу и стволы берез, что были прямо у дома, начинали покорно гнуться. Голые безлиственные сучья казались руками скелетов, что тянулись из-под земли, тянулись «за мной… я могла оказаться среди них, среди этих скелетов». Девочка вздрогнула и уже без улыбки оторвала взгляд от окна.
Катя оглядела комнату, и та показалась ей такой родной, будто жила здесь всю свою жизнь, а не два года. Старенький плюшевый мишка, выцарапанное слово на стенке возле письменного стола, гора подушек на кровати, в которые она когда-то любила зарываться в приступах истерики.
Все было родным, привычным, кроме большого кровавого пятна возле стены, которое дед так и не изничтожил. Лужа, что за две с лишним недели успела превратиться в ужасающее черное пятно. Катя смотрела на него и не могла поверить, что относительно недавно хотела умереть и попыталась это сделать.
«О чем же я думала? Что, если бы у меня все действительно получилось? Я бы действительно перестала существовать, а мое тело было бы зарыто в землю. Я же ведь понимаю, что хочу жить, что бы со мной не происходило! И главное – ведь я знаю, как именно я бы хотела жить. И эта жизнь точно не такая, какой была. Я устала ненавидеть, устала быть нелюбимой, от депрессии и бесконечных слез. Я просто устала так жить».
Девочка взглянула на три шрама на левой руке, и Катю вновь передернуло. «Надеюсь, что их можно считать завершением моей былой жизни». Она не считала свои намерения начать новую жизнь пустыми – в ее голове теплилась одна мысль, которая с каждым часом, с каждым вздохом становилась все более твердой…
Екатерина поднялась с кровати и подошла к тому же шкафу, откуда когда-то доставала лезвие бритвы. Но ее рука потянулась на полочку ниже и достала оттуда шкатулочку, что когда-то ей отдал дед. Девочка вернулась к кровати и высыпала все содержимое шкатулки на покрывало. Удобно устроившись среди подушек, она начала внимательно рассматривать все свои сокровища.
Обычная пятирублевая монетка, отличающаяся от остальных лишь своей идеальной чистотой. Екатерина сама не могла вспомнить, почему же она начала считать ее счастливой, но однозначно помнила, что с ней всегда чувствовала себя увереннее, нежели без нее. Но это было давно, и теперь она не придавала этой монетке практически никакого значения, разве что только видела связь со своей детской непосредственностью, со счастливыми прежними годами, когда она считала, что небольшой кусочек металла может приносить удачу. Монетка блеснула под светом люстры и отправилась обратно в шкатулку.
Слегка потрепанная фотография Темы. Он стоит среди компании своих друзей, которые не были знакомы Екатерине. Артем высился в самом центре, по-братски обхватив за плечи двух приятелей, и улыбается. И на удивление самой Кате, эта фотография больше не вызывала у нее никаких эмоций, о чем нельзя было сказать раньше. Когда-то не так уж и давно, когда она разглядывала эту фотографию, на глаза ей наворачивались слезы, и она вновь переживала те чувства, что она испытывала пол года назад. Она вновь стыдилась своего поступка, еще сильнее себя ненавидела, еще больше ей становилось жалко парня за то, что так жестоко разбила его сердце.
Но теперь, вспоминая то, как рассмеялась ему в лицо, она не испытала совершенно никаких чувств – полное равнодушие. Екатерина вдруг полноценно осознала, что это уже прошло, это уже сделано и назад ничего не воротишь, а, вспоминая прошлое раз за разом, ничего не добьешься. Она улыбнулась, вспомнив, как паренек стеснительно и забавно улыбался в первое время общения с ней. Фотография была аккуратно положена обратно в шкатулку.
Запечатанное письмо, что девочка несколько лет назад, когда жила еще со своими родителями, так и не осмелилась положить в почтовый ящик. У нее в последний момент дрогнула рука, и девочка убежала прочь, унеся заветное письмецо с признанием в любви к себе домой, где спрятала его в надежде, что когда-нибудь она все-таки его отправит. «Эх, Леша… я все еще помню о тебе. Помнишь ли ты меня?» – непроизвольно пролетел в голове вопрос. Алексей ушел из школы еще в начале восьмого класса, и больше Екатерина с ним так и не виделась, порой с тоской в сердце вспоминая его.
Открытка. Один из подарков сестры на день рождения. «Когда последний раз я вспоминала хоть кого-то из родственников?» – промелькнула мысль у Кати в голове, и где-то в уголке подсознания стали прокручиваться кадры из жизни в родительском доме. Она на время отбросила эти мысли, так как понимала, что в ней начинает назревать грусть, что пощипывает сердце и затрудняет дыхание. А Екатерина хотела вдыхать жизнь полной грудью, хоть некоторое время, пока депрессивное состояние не вернется. Если оно вообще еще когда-нибудь вернется.
На лице девочки засияла легкая улыбка, когда она прочитала поздравление в открытке. Не удержавшись, она прочла ее второй и третий раз, едва не засмеявшись под конец, до того легко и приятно сделалось у нее на душе.
«…и пусть твоя жизнь сложится именно так, как ты сама того хочешь.
Вот… и мы все тебя любим и ценим.
Екатерине от ее сестренки Валентины в день рождения», – Катя еще раз перечитала последние строки, и вновь стали проплывать в памяти картины из ее прошлой жизни…
Ее детское улыбающееся лицо в зеркале, белый бантик на голове, детский портфельчик за спиной, довольная мама позади. Новая картина: все еще маленькая Катя вбегает в квартиру с сияющим лицом, показывая маме дневник с пятеркой по диктанту. Улыбающаяся сестра в конце коридора, что выглянула из своей комнаты, только чтобы увидеть довольную Екатерину. Следующий кадр: уже в более взрослом возрасте девочка запирает за собой дверь квартиры, стараясь не смотреть в сторону мамы, и с мрачноватым лицом раздумывая о прошедшем дне.
Ссора. Слегка покрасневшее от злости мамино лицо, хмурый и пристальный взгляд отца, что сидел в большом бордовом кресле. Из-за двери выглядывает Валя и слегка удивленно смотрит на сцену. Катя с горящими от гнева глазами смотрит на мать и что-то ей говорит.
И вот уже последние минуты в доме: за спиной рюкзак, ее глаза полны решительности и злости. Квартира погружена во мрак – все спят, и никто даже и не представляет, что собирается сделать Екатерина. Она схватилась за ручку входной двери и последний раз смотрела на родные стены. Входная дверь открывается, девочка уходит из квартиры, погружаясь во мрак подъезда.
Одна навязчивая мысль вновь промелькнула в голове у Екатерины в тот момент, когда она аккуратно прятала в шкатулке красочную открытку. Оглядывая все ценности, она поняла, что среди них чего-то не хватает. «Колечка, что мне когда-то подарила мама».

6.
Катя нашла его на полу около шкафа. Когда она его вновь взяла в руки, то с облегчением вздохнула. И тогда девочка поняла, насколько был дорог ей этот подарок. «Дорог, как память…». Это колечко было тем звеном, что продолжало связывать ее память с родительским домом. Это было тем, что напоминало ей о счастливых былых днях, являлось укором совести.
Екатерина осознавала, что не может не думать о родителях и, глядя на этот подарок, она понимала, насколько была не права, когда посчитала, что родители ее ненавидят. «И даже не колечко это подтверждает. Ведь я же помню, как я когда-то смеялась вместе с родителями? Я же помню, как чувствовала их тепло и любовь. И однажды, бросившись в крайность, сбежала из дома после одной лишь ссоры…»
Она хотела выбросить эти мысли из головы, забыть об этом, избавиться от такого ощущения, словно тиски сжимают ее сердце. Но сейчас она просто не могла забыть о родителях, обо всем том, что было раньше. Светлая тоска навалилась на нее, ее голова заполнилась голосами – нежными словами матери, шуточками отца и беззлобными подколами сестры. Слышалось аппетитное шипенье сковородки, по которому сразу становилось понятно, что сейчас утро, и мать готовит аппетитный завтрак. Шуршание газеты из зала, то свидетельствовало о том, что отец уже проснулся и безмятежно пролистывает новости. Музыка из комнаты сестры. Откуда-то из глубин воспоминаний звенел смех, раздавался плач, казавшийся столь незначительным по сравнению с остальными звуками
Девочка сидела посреди комнаты на коленях и смотрела на колечко в своих руках, а по ее нежным щечкам медленно текли слезы. Она молчала и не двигалась, полностью погрузившись в свои воспоминания.
За окном где-то далеко тихо гудели машины. С детской площадки, возле которой когда-то Екатерине довелось встретиться с компанией одноклассников, доносились детские крики и смех. На деревьях, что растут возле дома, начинали петь первые птицы, что вернулись с юга после зимы. Легкий ветерок шелестел среди крон деревьев. А из кабинета деда раздавался бодрый стук клавиатуры – дед полностью увлекся рассказом и уже около получаса безостановочно печатал свое произведение. Мир просыпался, возрождался после зимы, в нем играли все новые и новые краски, становясь все ярче. Екатерина окончательно поняла: с ней происходит то же самое, что и с природой.
Навязчивая мысль вновь посетила ее разум: «Вернуться обратно в родительский дом! Пора признать, что мне их действительно не достает». Она ощущала ясность всех своих желаний и мыслей, четко понимала, чего она хочет, и что с ней происходит. Девочка чувствовала возрождение своей души, начала ощущать любовь к жизни. «Неужели именно тот поступок заставил меня переосмыслить жизнь? И, поняв, что я могу потерять жизнь, я ее полюбила?»

7.
Катя проснулась от тихого шороха в углу комнаты. Она испуганно распахнула глаза и с замершим сердцем вгляделась во тьму, откуда донесся звук. Гулкие удары сердца лишь только усиливали ее страх, отчего она чувствовала, как напряжено все ее тело, как похолодели кончики пальцев, как дрожь пробежала по телу. Глаза не привыкли ко тьме, поэтому все, что она видела – лишь черное пространство вокруг себя. Девочка боялась подняться с постели и включить свет, как ребенок боялась, что кто-то ее схватит.
Шорох повторился, более естественно прозвучав среди тишины ее комнаты. Он не только прозвучал, девочка почувствовала, будто что-то задело ее покрывало, Катя ощущала, как качается край покрывала, что свисает с кровати. Еще что-то прошуршало по ковру, задело кровать и слегка стукнуло по стене. Екатерина шумно втянула воздух, пытаясь унять ужас, что парализовал ее тело и не позволял ей двигаться.
Тихий, но отчетливо слышимый стон, слабое дыхание. Екатерина схватилась руками за край покрывала и потянула его на себя, надеясь спрятаться под ним от кошмара. Но что-то прижимало другой конец покрывала к кровати, не давая сдвинуть его ни на миллиметр. Катя мечтала, чтобы все это прекратилось как можно скорее, чтобы звуки и чье-то слабое, умирающее дыхание, перестало ее преследовать.
Она поняла, что глаза привыкли ко тьме и она различает фигуру, что была в углу комнаты, рядом с кроватью. Екатерина снова видела саму себя.
Катя судорожно втянула в себя воздух, разглядывая девочку, что, сгорбившись, сидела на ковре на коленях. Она придерживала правой рукой левую, которая сильно дрожала – с нее тремя струйками текла кровь, что с леденящим сердце звуком разбивалась о ковер. Голова была опущена и не особо длинные волосы, что оказались грязными и спутанными, скрывали ее лицо до тех пор, пока она не подняла взгляд на Екатерину.
Она словно бы смотрела в кривое зеркало и видела то, чего нет, и не может быть. Даже сквозь покров тьмы она видела, насколько бледная была кожа, насколько черны волосы и туманны глаза. И эта умирающая девочка протянула порезанную руку, что вмиг залила кровью покрывало, к Екатерине и, поманив пальцем, произнесла слабым и слегка хриплым голосом:
- Ты должна была исчезнуть…
Катя повиновалась инстинктам, рефлексам, так как они были единственным, что продолжало нормально функционировать в ее парализованном страхом организме. Спрыгнув прочь с кровати, она подбежала к выключателю и зажгла свет в комнате.
По вольфрамовой нити побежал ток, раскалив ее до предела, и комната заполнилась светом. Катя наблюдала, как медленно растворяется в воздухе умирающая девочка, как пятна на покрывале один за другим впитываются в ткань и теряют цвет. И вот она стояла, смотря на старое и засохшее пятно крови, точно в том месте, где несколько недель назад она пыталась покончить жизнь самоубийством, а сегодня видела призрак самой себя. Повисла звенящая тишина: за стеной заснул дед, и стук клавиатуры стих, за окном уснул город. Мир вокруг замолк, специально для Екатерины, дабы дать ей шанс сделать вывод из увиденного.
«Я больше не могу здесь находиться. Эта комната, эти стены, этот ковер с пятном, которое никогда не выведешь… все мне будет постоянно напоминать о содеянном. Я не смогу лежать на мягком матрасе, понимая, что рядом с ним… когда-то было… Здесь я не смогу забыть своего прошлого».
Ее пробила дрожь, она едва могла втягивать в себя воздух, так как легкие тут же сводило от колющей боли. Но она не хотела плакать, так как ее положение не было безвыходным, и не так уж давно она пришла к одному выводу. Надо возвращаться домой. Екатерина осознала, что совершенно серьезно намеревается вновь уйти из дома, она полна решимости.
Девочка оторвала взгляд от того злополучного места и медленным, неуверенным шагом направилась к письменному столу. Она ступала на ковер аккуратно, тихо, продолжая бояться увидеть собственный призрак снова. Вот она дошла до стола, что был в метре от кровавого пятна. Катя заметно вздрогнула, застучало сердце, она прошептала: «Нет, так больше нельзя…» В звенящей тишине квартиры прошуршал листок, щелкнула ручка. Екатерина сгорбилась над письменным столом и писала записку. Девочка аккуратно выводила каждую буковку и не делала ни единой помарки. Она писала записку своему деду и вдруг почувствовала гордость за саму себя. Катя чувствовала, что решила впервые в жизни проявить заботу об опекуне, предупредив его о том, что уходит обратно к родителям.
Она думала, что Владимир Александрович будет только рад тому, что внучка уехала. «Ему будет спокойнее жить без меня, без всех этих криков и истерик, ругани. Наконец-то без меня у него появится шанс писать свой новый роман в тишине и покое. Или хотя бы сможет без стыда выпивать литры водки, пока на него никто не смотрит. Так или иначе, без меня жизнь у него пойдет гораздо спокойнее. И ведь я всегда смогу его потом навещать. Быть может, он будет рад».
Екатерина Возрожденская остановила движение ручки в миллиметре над бумагой, задумалась, как закончить записку. Улыбнулась простоте и написала последнее предложение:
«Дедушка, я люблю тебя!»
Она подписалась, поставила последнюю точку, аккуратно положила листок ровно по центру стола, чтобы дедушка заметил его сразу.
Екатерина поднялась из-за стола, достала школьный рюкзачок, задумалась, что возьмет с собой. Она знала, что дома ее комната осталась нетронутой, так как в квартире и без того места было в изобилии. Поэтому она знала, что все ее вещи скорей всего остались на месте. Девочка решила не брать с собой одежды и понадеяться на свою правоту.
В квартире витала тишина. Звякнули ключи, упали в карман. Прошуршал кошелек. Один раз пропищал мобильный телефон, на котором включилась блокировка клавиатуры. Тихо щелкнула застежка часов на руке. Скрипнули петли шкафа, со стуком деревянная шкатулка задела дверцу шкафа, прошуршала, падая в портфель. Бесшумно открылось зеркальце, раздался тихий шорох расчесываемых волос. Прожужжала молния на кофточке. Звякнула пряжка на ремне. Прошуршала надеваемая куртка, с жужжанием застегнулась на ней молния. С тихими хлопками попадали в рюкзачок школьные учебники и тетрадки. Портфель застегнулся. Катя повесила его на плечи. Оглянула комнату, силясь вспомнить, что забыла взять с собой. Взгляд пробежался по комнате и застопорился на предмете в углу. Девочка улыбнулась, подошла к стене и подняла с пола плюшевого мишку, с которым когда-то была неразлучна и спала вместе с ним. Екатерина крепко его прижала к себе, чувствуя, что не сможет с ним разлучиться никогда.

8.
Тихо хлопнула входная дверь в подъезде, два раза щелкнул замок, едва слышимо прозвенели ключи. Беззвучный, отражающийся эхом от исписанных стен, стук каблуков о пол подъезда. Шорох пакета под ногами, оглушительный звон пивной бутылки, что девочка случайно задела ногой. Тихое жужжание едва работающей лампочки над дверью напротив Катиной квартиры. Слабый свист ветра сквозь оконную раму где-то этажом выше. Едва различимо за дверью в одну из квартир играло радио.
Щелчок кнопки, писк кодового замка, скрип входной двери. Екатерина сразу поежилась от холода и застегнула свою курточку до самого горла. Она пошагала вперед.
Стук каблуков. Шелест ветра среди крон деревьев. Где-то вдали слышался лай собаки. Шум изредка проезжающих машин. И все. Город спит, погрузившись во тьму, где по улочкам, которые освещались лишь только тусклым светом фонарей, шагала одинокая Екатерина. Она решительно шла вперед, стараясь смотреть только перед собой и не опускать взгляд под ноги, как обычно это бывает. Но она ощущала, как с каждым шагом к ней в душу прокрадывалось что-то еще, кроме решительности, четкого намерения снова вернуться к родителям. Сомнение, страх.
В голову то и дело приходила одна мысль: «А стоит ли это делать? Неужели я думаю, что они будут рады снова меня видеть?» Решительность пропадала, но Катя так и не сбавляла темпу, направляясь к автобусной остановке.
Послышался звон разбивающегося стекла. Громкий смех. Чья-то невнятная речь. Девочка обернулась на голоса и увидела, как к ее подъезду подходила большая компания подростков. Несколько парней без интереса смотрели на Катю, а остальные беспечно разговаривали. На удивление самой себе, девочка не почувствовала ни капли страха перед незнакомой компанией подростков, раньше она настораживалась при виде любого подозрительного для нее человека в этом районе. Теперь она чувствовала, что не боится здесь никого. И, смотря на компанию из дюжины подростков, она не вспоминала о недавнем случае, он словно стерся из ее памяти, вылился из вен вместе с давно отработанной кровью.
Екатерина вышла к дороге, дошла в одиночестве до автобусной остановки, присела на лавочку, безразличным взглядом наблюдая за проезжающими машинами. И вокруг не было ни души, все окна в квартирах погасли, лишь только где-то вдали угрюмо светилась одна квартира. Девочка глянула в сторону своей школы, задумавшись, будет ли ходить туда, если действительно переедет. И чувствовала, что не хотела расставаться со своими одноклассниками, как бы плохо с ними не общалась. И больше всего она не хотела расставаться с Артемом.

9.
Автобус легонько тряхнуло на кочке, и Екатерина резко вышла из полудремы. С застучавшим сердцем она выглянула в окно, испугавшись, что пропустила свою остановку. Но, к счастью для нее, выходить было еще рано. Она с облегченьем откинулась на спинку сиденья и угрюмо уставилась на свои ногти, с которых уже давно облетел весь черный лак.
Вскоре была объявлена ее остановка, и девочка вышла на улицу. Ночь медленно сменялась утром, небо начинало светлеть, а у самого горизонта начинал алеть восход, поливая верхушки зданий приятным золотисто-розоватым светом. Екатерина шла вперед и уже видела перед собой родительский дом. Аккуратная заасфальтированная дорога с низенькими заборчиками по краям, за которыми высились огромные вековые дубы, вела прямо к подъезду серого многоэтажного дома, окруженного высокими и низкими жилыми домами. Дорога проходила мимо старого, но все еще работающего детского сада. Катя вспоминала, как несколько лет назад каждый день проходила по этой дороге. Она понимала, что вокруг практически ничего и не изменилось. Все тот же старый, покореженный железный забор детского сада, те же исполинские деревья, дома все тех же цветов, лавочка по пути домой осталось все той же, маленький детский дворик недалеко от дороги.
Екатерина чему-то усмехнулась и остановилась у самой двери в свой дом. Детская площадка позади нее, аккуратненькая лавочка со спинкой справа от двери, стенд с объявлениями – слева. Все как и раньше.
Шесть щелчков – Екатерина набрала код – раздался писк, оповещающий, что дверь открыта. Ток пробежал по проводам, и в тот же миг на десятом этаже мать, отец и сестра Возрожденской, просыпаясь, услышали гудок, означающий, что кто-то прошел через входную дверь, набрав их код. Отец не придал этому никакого значения, сестра удивленно во сне приподняла брови и продолжила сон. А мать открыла глаза и пустым взглядом глядела в потолок, пытаясь понять, кто же это мог быть.
Катя открыла дверь и зашла в подъезд, почуяв тот самый, приятный и какой-то даже ароматный запах ухоженного и ярко освещенного подъезда, где при входе, рядом с будкой консьержки, стоял большой горшок с шикарными цветами. А под большим зеркалом – парочка не менее роскошных диванов. Жители этого дома никогда не скупились на благоустройство подъездов и всячески старались сделать его еще более уютным, что у них вполне получалось. Приятные и чистые лифты с зеркалом на стенке, ковриком на полу и горшочком с деревцем в углу.
Лидия Павловна, мать Кати, поднялась с постели, накинула мягкий темно-синий халат, с третьей попытки надела домашние тапки. Зевая, она подошла к входной двери и с интересом начала наблюдать через дверной глазок за подъездом, поджидая того незнакомца, который прошел через дверь, набрав их код. Оторвавшись от глазка, она посмотрела на большие часы над дверью. Пять часов утра, но Лидия Павловна чувствовала, что уже успела выспаться и ее даже не тянет на чашечку крепкого кофе. Она улыбнулась, когда поняла, что чувствует себя на порядок лучше, чем вчера, когда у нее была температура и дико болела голова.
…восьмой… девятый… десятый. Двери лифта открылись, Екатерина вышла наружу. Гулкие шаги по кафельной плитке, она видит перед собой дверь в мягкой синей обивке. Ее квартира. «В глазке виден свет… там кто-то не спит. Скорее всего, мама. Она всегда просыпалась рано, чтобы в одиночестве почитать любимый журнал за чашкой кофе». Свет в глазке исчез, и Екатерина поняла, что ее увидели. Девочка улыбнулась и, приветливо улыбнувшись, помахала рукой.
Возрожденская Лидия Павловна отпрянула от глазка, сделав широкий шаг назад. Она увидела в подъезде свою дочь, но не могла этого осознать в полной мере, поверить в это. В голове все вмиг перемешалось. Сделав два глубоких вздоха, она взяла себя в руки, не сумев понять сразу, рада она ей или нет. Поняла она лишь одно: дверь надо открыть.
Екатерина услышала три щелчка, дверь с легким скрипом отворилась, и в проеме пред ней предстала ее мама. В воздухе повисла тишина. Девочка и ее мать смотрели друг другу в глаза, словно говоря взглядом все то, что хотели друг другу высказать. Катя в черной курточке стояла посредине аккуратного прямоугольника света, что отбрасывал открытый дверной проем. Ее мама с опущенными руками стояла по другую сторону проема и молчала, с удивительной мешаниной чувств на лице оглядывая свою дочь.
- Я вернулась, – это было все, что смогла выдавить из себя девочка.
Два стука каблуков о кафель, хлопок входной двери, один щелчок. Они обнялись и вновь некоторое время ни слова не говорили друг другу. Катя чувствовала, что хочет плакать от избытка чувств: безграничная радость, любовь и облегченье. В груди кололо, но она пыталась сдержать рвущиеся наружу слезы и крепче обняла маму, прижавшись лицом к воротнику ее мягкого халата.
Когда мать чувствовала знакомое тепло ее тела, гладила Катины волосы и вдыхала аромат ее духов, что за два года остались все теми же, она никак не могла до конца осознать то, что произошло. Она чувствовала только любовь, привязанность к девочке и слезы, что катятся по ее щекам.

10.
Из маленькой белой чашки вверх медленно поднимался пар, он неторопливо кружился в воздухе и порой создавал причудливые фигуры. Екатерина держала чашку одной рукой, постукивая ногтями по фарфору. Одновременно с этим, хоть и незаметно, девочка в такт слегка пристукивала ногой без тапки по полу. Катя понимала, что она больше не волнуется, что весь страх испарился, что все уже действительно в порядке.
Лидия Павловна давно допила чай и в прострации смотрела куда-то сквозь дочь. Невозможно было в ее взгляде прочитать хоть какие-то мысли, понять ее настроение и чувства. Остекленевший, неподвижный взгляд был устремлен в одну точку. Что происходило в ее голове – известно было только ей.
Екатерина была на удивление спокойна, она была уверена, что все вернулось на свои места. Она ощущала, что, находясь в этой квартире, она чувствует себя как в своей стихии. Стены, мебель, звуки, вид за окном – все казалось родным, правильным, словно все так и должно быть. Из ее головы вылетели все воспоминания о квартире деда, о ее поступках и роковом дне. Улыбка растянулась на ее лице, девочка почувствовала, насколько ей стало легко. «Может, сменить имидж? Покрасить волосы в светлый цвет, сменить лак для ногтей, стиль одежды… чтобы, когда я смотрела в зеркало, мне не приходили на ум воспоминания о прошлой жизни».
- То есть, теперь ты будешь жить у нас? – не отрывая взгляда от той же точки, Лидия спросила у дочери.
- Да, если ты с папой разрешишь, – ответила Катя.
После некоторой паузы мать улыбнулась, переведя взгляд на девочку. Затем она налила из светлого фарфорового чайника себе в чашку еще зеленого чая и сделала пару глотков.
- Ты мне так и не ответила, из-за чего решила вернуться?
Екатерина перестала стучать по чашке и нога ее застыла. Ответ тут же яркой картиной представился у нее в голове: блеск лезвия, свет фонаря отражается в луже крови, белая кожа выделяется среди темной комнаты. Она вздрогнула, понимая, не осмелится сказать это вслух.
- Я просто устала так жить. Я пришла к выводу, что была не права во многом, – Возрожденская улыбнулась, опустив взгляд. – Я поняла, что была не права, когда убежала от вас и считала, что вы ко мне плохо относитесь.
Не смотря на то, что взгляд девочки был устремлен во все еще дымящуюся чашку чая, она заметила, что мать была готова расплакаться. И, скорее всего, от счастья.
Некоторое время вновь царила тишина. Девочка чувствовала, что мать хочет ей что-то сказать, спросить. Взгляд Лидии Павловной теперь метался, она смотрела то на дочь, то на свои пальцы, то на закрытый журнал, то на чашку чая.
- Чуть попозже я позвоню твоему деду и все расскажу, чтобы он не волновался, и теперь ты будешь жить у нас, – сказала Лидия Павловна, постучав пальцами по чашке чая. Женщина до сих пор не могла поверить, что видит перед собой Катю, которая сама захотела увидеть свою мать вновь.
Она была счастлива, не смотря на то, что все это время, пока ее дочь жила у деда, женщина всячески пыталась ее забыть и выкинуть ее из головы. Лидия ни разу за все это время не звонила дочери, чтобы поговорить с ней о жизни, она позволила девочке уйти из ее жизни полностью, решив предоставить Катину жизнь самой себе. И ведь Лидия забыла о ней, как и хотела, продолжала жить счастливой жизнью без дочери.
И вот девочка вновь вернулась. Женщина поняла, что действительно рада этому и все так же сильно любит Катю, как и раньше. «Будто я вернулась на два года назад. Но она уже другая, в чем-то она изменилась», – думала Лидия Павловна, сделав еще один глоток чая. Она внимательно смотрела на Екатерину, на лице которой расцветала легкая улыбка.

11.
Отец Сергей Владимирович и сестра Валя спали, когда Екатерина заходила к ним в комнаты. Девочка не решилась их разбудить, поэтому ушла в свою комнату, которую, по словам матери, так и не трогали, пока Кати не было.
Ковер, стол, книжные полки и сами книги, вся мебель и кровать – все было покрыто слоем пыли. Сквозь светлый тюль, что закрывал окно, тусклый свет струился на покрывало из пыли, окутавшее всю комнату.
Но даже под пылью было видно, насколько эта комната роскошнее той, из которой Екатерина только что приехала. Ее родители были относительно богаты, поэтому позволяли себе роскошную мебель и просторную квартиру. Они всячески старались показать гостям, что их семья обладает вкусом и видит толк в красоте. Катины родители очень любили приглашать друзей к себе в гости, порой совершенно без повода. Матери нравилось готовить свои кулинарные шедевры, которые по большей своей части являлись десертами, и красиво сервировать стол, дабы создать у друзей самое приятное впечатление, что, в общем, всегда у нее удавалось. При приеме гостей она почти не суетилась, так как все самое важное она сделала еще до их прихода. Как только друзья заходили в квартиру, то уже сразу чуяли аромат очередного блюда Лидии Павловной и, войдя в гостиную, видели подготовленный стол. Катиной маме всегда приятно смотреть на довольные лица гостей, собственно, ради которых она и устраивает шикарные столы.
Что же касается отца, Сергея Владимировича, то это довольно интересный человек с высшим образованием. Он больше всего любит в гостях длинные дискуссии. Ему нравится спорить и отстаивать свою точку зрения, стараясь приводить как можно больше веских аргументов. И, так как гости бываю довольно часто, его мастерство в спорах постоянно растет. Он не знает, зачем же ему нужно это умение, однако он знает однозначно, что ему нравится дискутировать. Поэтому на работе в свободное время он всегда сидит на любимых форумах в интернете, обсуждая с народом вопросы совершенно разных тем, от смертной казни до вопроса изучения современной литературы в школах. И в то же время, не смотря на свой упертый характер, он умел поменять свою точку зрения и согласиться с чужим мнением, что делало его еще более интересным человеком.
Екатерина сидела на краю постели и медитативно смотрела за окно. В воздухе медленно кружились сотни пылинок, по небу неспешно плыли облака, часы на стене тихо и равномерно тикали. В голове Кати медленным, неспешным потоком текли умиротворяющие мысли.
«У меня получается мыслить иначе, нежели прежде»
«Я наконец-то могу улыбаться»
«Я вновь дома»
«Я живу»

12.
Бокал красного вина, в котором отсвечивает легкое пламя ароматной красной свечи. Шторы задернуты, комната погружена во тьму, на стенах играют оранжевые отсветы огонька. Пальцы с дряблой кожей постукивают по поверхности стола, а рядом лежит листок бумаги. На нем ровным и аккуратным почерком черными чернилами была написана небольшая записка.
«Дедушка, Владимир Александрович! Прошу тебя, не беспокойся обо мне, когда увидишь пустую постель! Не бойся, что я повторила ту ужасную ошибку, что совсем недавно совершила. Я решила вернуться к маме с папой. Я поняла, что доставляю тебе очень много лишних хлопот и постоянно веду себя совершенно несправедливо по отношению к тебе. Я сожалею, что даже и не пыталась наладить с тобой отношения. Я решила больше не доставлять тебе хлопот.
И я поняла, что ты меня действительно любишь. Ведь ты меня все же приютил и не выгнал обратно. Ты со мной жил два года… ты меня любил, а я этого не видела…
Я хочу, чтобы ты жил спокойно!
Дедушка, я люблю тебя!»
Владимир Александрович был растроган этим письмом до глубины души, узнав, наконец, то, о чем мечтал два года. Теперь он знал, что он действительно ею любим, что Катя увидела его любовь. Сердце старика вновь ожило, затрепетало заботливой любовью. Все его тяжелые мысли после сна были вмиг рассеяны, вместо них царило полное счастье.
И сейчас он держал в одной руке бокал красного полусладкого вина, вторую положил на Катино письмо и понимал, что больше рад даже не за себя, а именно за девочку. Он знал, что Екатерина, наконец, разобралась в себе и осознала, чего хочет. Старик это понял еще вчера, когда видел ее на заднем сидении такси. Он заметил другой взгляд, ясные глаза и легкую улыбку, и уже тогда в нем появилась надежда, что девочка изменится.
Владимир Александрович был рад за внучку, за то, что с ней теперь действительно все в порядке.
- За Екатерину! – едва слышно прошептал старик и осушил бокал вина.
В тот же миг Екатерина думала о деде, радуясь за то, что он наконец-то получит то, о чем мечтал – спокойную жизнь.
Старик поставил осушенный бокал вина на стол и, не в силах подавить желание, перечитал записку еще раз. Весь свет в квартире был потушен, за окном на город спустилась ночь. Только по стенам кухни плясали оранжевые отсветы от пламени свечи

Глава 5
Десять этажей вниз

1.
Разгар дня, но казалось, будто в городе воцарилась тишина. И это не потому, что на улицах было пусто, нет! Наоборот, тут и там, состроив деловитые лица и покрепче схватившись за ручку дамской сумочки или черного кейса, быстрым шагом проходили люди. Они ни на кого не обращали внимания, полностью углубившись в свою работу, и каждому из них казалось, будто он на улице один… нет, он вообще не принимал во внимание сам факт существования улицы, ему это было неважно. Восьмицилиндровые, а то и больше, двигатели продолжали жужжать, испуская в атмосферу тонны углекислого газа, тем самым отравляя человечество в целом, но помогая людям по отдельности.
Но город, казалось, затих, погрузился в дремоту. Так сказал бы любой человек, выглянувший из окна своего дома и оглядевший город с высоты птичьего полета. Несмотря на всю свою чудовищную мощь, силу, сокрытую за стенами фабрик и заводов, он казался умиротворенным, чего не сказали бы в другое время. Все эти деловые люди, спешащие на работу и по делам, теперь казались частью природы, они гармонировали с городским пейзажем, казались чем-то таким же естественным, как и трава, деревья и облака. Те люди, которые сказали бы, что это ощущение связанно с погодой, оказались бы правыми.
Уже давно царила весна, объяв своим теплом и свежестью всех горожан, на чьих лицах непроизвольно расцветала улыбка. Они, шествуя в гордом одиночестве по высохшим улицам, сами того не замечали, как, слушая собеседника по мобильному телефону, улыбались.
Шум автомобилей, разговоры людей, рев машин за стенами заводов – все оставалось, но становилось словно приглушенным, будто в теплом весеннем воздухе техногенный звук завязал и останавливался.
Люди, выглядывающие из окон своих домов, чувствовали, насколько тепло становится их сердцам, а в их головах проносилась одно только слово: «Весна…». На детской площадке со смехом бегают друг за другом дети. Старушки с ухмылкой смотрят на молодого человека, спешащего куда-то с букетом в руках. На деревьях начинают распускаться листья, а на клумбах появляются цветы. Город наполняется светло-зелеными весенними красками, а в воздухе помимо городских запахов витает аромат цветущих растений.
Но когда Константин шел по этой до боли знакомой улице, все, каждая мелочь раздражала его. Он шагал вперед, к своему дому, на его спине на одной лямке висел старенький и слегка потрепанный школьный рюкзак. Мальчик был одет безупречно, но именно это вкупе с его сосредоточенным и одновременно недовольным выражением лица и подчеркивало его раздражение ко всему, что его окружало.
Он пытался не видеть, не обращать внимания на окружающий мир и полностью погрузиться в себя, но у него это не получалось. Он чувствовал, что ему сейчас, как никогда, необходимо одиночество. Константин больше не мог видеть все эти однообразные, уже изученные до морщинки лица незнакомцев. Сейчас ему казалось, будто, все люди вокруг на одно лицо. Даже если он никогда раньше не видел какого-то человека, то все равно, увидев его, он скажет про себя: «он мне знаком». Как бы на самом деле люди не были бы между собой различны, Константин сейчас все равно сказал бы, что они одинаковы. «Они одинаково примитивны. У всех одинаковый, безразличный взгляд. Эгоистические стремления. Масштабные планы на будущее, которые никогда не исполнятся».
А тем временем мимо погруженного в раздумья мальчика проплывали люди, едва сдвигаясь с места. Он видел, как медленно, неимоверно медленно развеваются русые волосы девушки, что бежит за каким-то человеком, который тем временем медленно опускается на сиденье своего поддержанного автомобиля. Молодой человек, бизнесмен, в черном костюме с безвкусным галстуком идет вперед, но словно стоит на месте на одной ноге. За низеньким сине-красным заборчиком играют дети на детской площадке, и видно, как мяч медленно поднимается вверх, крутясь в воздухе, а с его поверхности слетают комочки грязи. Птицы практически застыли в воздухе, сорвавшись с тротуара из-за напугавшего их пятилетнего малыша.
Константин видел, как замирает мир вокруг него, потому что он всегда ощущал его одним и тем же. Что бы не происходило на улице, он никогда не замечал изменений. Он видел все те же выражения на лицах, городские картины за окнами троллейбуса или квартиры, слышал все те же звуки, голоса. Мир для него не двигался с места.
Он открыл дверь, поднялся на свой этаж, открыл дверь в квартиру. Захлопнув ее, оглядел коридор, и с радостью понял, что она пуста. Ему нужно было побыть одному.
Глухие шаги по коридору. Скрип двери. Тихий ее стук о дверной косяк. Шуршание портфеля. Константин присел на край кровати и угрюмо уставился за окно. Там, высоко над городом, спокойно плыли бесчувственные облака, под которыми стремительно проносились совершенно безразличные к человеческим чувствам вольные птицы. Кружа над городом, пикируя с огромными скоростями и затем, ловко уходя обратно вверх, птицы не знали понятия «страх».
И они не знают чувств, что и делает их сильнее в сравнении с человеком. Они не знают морали, этикета, традиций, любви, дружбы, вражды, красоты, вкуса, горя или радости в такой степени, как человек. Человек получил разум и вместе с ним безграничный потенциал возможностей, который мог сделать человека самым сильным животным на планете. Но человек получил чувства, духовный мир, психологию – новое, огромное уязвимое место в его и без того несовершенном строении. И вслед за этим, имея огромный потенциал возможностей, практически имея всевластие, человек находится под властью виртуального мира чувств. Они заставляют его совершать многие роковые поступки в своей жизни. Человек подчиняется чувствам, вызывая какого-то человека на стрелку за оскорбление, рискуя своей жизнью в экстремальных видах спорта ради «острых» ощущений, убивая свой организм табаком, алкоголем и наркотиками или убивая самого себя в порыве эмоций.
Человек никогда бы не сделал с собой такое, если бы он не обладал чувствами, духовным миром или психологией – как ни назови, смысл общий – неким виртуальным миром, под действием которого человек и совершает поступки. Умение чувствовать делает человека еще более хрупким существом.
Константин смотрел за окно и ощущал, насколько же он уязвим. И он поразился, какое большое значение для человека играют чувства. Костя физически абсолютно здоров, сердце продолжает биться, а органы – исправно функционировать. Однако именно мысли и угнетенное состояние души заставляют его подолгу лежать в кровати без движений или с угрюмым выражением лица смотреть за окно.
«И причем я уже не помню, с чего началась эта депрессия… я знаю лишь одно – что мне плохо».

2.
Тетрадь
для контрольных работ по алгебре
ученика 9 класса «Б»
средней школы №1605
Мертвельцева Константина
Тихое шуршание тетрадных листов прозвучало в напряженной тишине кабинета. И вновь гробовая тишина в классе. Все двадцать с лишним учеников, сгорбившись, сидели за партами и сосредоточено решали задачи. Подобное тихое состояние класса можно наблюдать довольно часто, так как 9«Б» славится по школе именно своим безупречным поведением.
Теперь перед Константином лежала раскрытая тетрадь по алгебре, в которой через сорок минут должны появиться пять решенных номеров. Мальчик грустно вздохнул, так как понимал, что не сможет сконцентрироваться на работе.
Он взял синюю шариковую ручку и вывел посредине страницы аккуратным подчерком:
Двенадцатое апреля
Контрольная работа №7
Ручка зависла над бумагой, Константин пустым взглядом уставился в учебник, но был не в силах вникнуть в то, что требовали от него задания. Он видел перед собой лишь сотни букв, цифр и знаков, но не мог понять их значения. Он их вообще не замечал, постепенно погружаясь в раздумья, никак не связанные с учебой.
Константин вдруг понял, насколько все изменилось вокруг него за столь малое время – парочка месяцев. Природа, родители, друзья, школа, жизнь – все казалось ему совершенно иным. «Именно что казалось. Ведь на самом деле, все как было, так и осталось таким же, изменился только я и мое восприятие».
Когда он начинал сравнивать, что было раньше и что сейчас, он с огромным удивлением обнаруживал, что изменилось многое. Константин вспомнил Димыча. Когда-то он считал его довольно таки приятным и общительным человеком, с которым очень интересно общаться. Косте казалось, что в нем, как в друге, недостатков нет.
Константин бросил на друга мимолетный взгляд и понял, что сейчас все совершенно не так. «Он скучный, до жути скучный человек. Однообразные темы для разговора – только лишь автомобили да компьютерные игры. Что в нем интересного? Скучнейший человек, если не сказать более. И что я в нем увидел такого, что назвал его лучшим другом?».
Воробей. Виктора Воробьева Константин когда-то уважал за его неиссякаемое чувство юмора и тонны шуток, что сыпались от него одна за другой. Одновременно с этим Костя считал его серьезным и ответственным человеком.
Костя оглянулся на него, сидящего за последней партой и сосредоточенно решал контрольную работу, и почти поморщился от отвращения. Он и забыл, что когда-то к нему хорошо относился. «Мерзкие ядовитые шутки, что каждый раз кого-нибудь оскорбят. Идиотские и бессмысленные выходки. И что в нем есть такого, что порой заставляет людей плакать от смеха?» Костя довольно ухмыльнулся, когда заметил, что Виктор с огорченным лицом зачеркивает весь пример, что только что решал.
«И вообще весь класс. Неужели он мне когда-то нравился? Тут все люди такие примитивные… хоть кто-то чем-то и выделяется, но они все равно примитивные. Класс – словно сделан с помощью некоего шаблона с заданными параметрами: один юморист, один чересчур умный ученик, компания из четырех смазливых девочек, двое слишком тихих учеников, одна слишком смирная ученица, один самый задиристый двоечник… И все их поведение настолько предсказуемо, что вполне можно сказать, что будет через неделю в определенный день. Без труда можно сказать, кто, когда и что будет говорить. Тут нет личностей».
Константин прекрасно понимал, с чем связаны такие угрюмые мысли. «Изменился я, вернее, изменилось мое сознание. Я стал по-другому воспринимать действительность. Друг будет казаться врагом, красивое – ужасным, отвратное – близким… Лишь из-за какой-то мелочи я так изменился, я даже не помню, из-за чего все это началось».
Мальчик грустно улыбнулся, осознав очередной раз, насколько человеку важен его духовный мир. Он думал, что всего-то лишь мысли, чувства – нечто неосязаемое, невидимое, неслышимое, нечто из виртуального мира – могут управлять человеком. «Чувства делают человека слабее… Сильная депрессия может его заставить убить самого себя…» Но он надеялся, что до такого не дойдет.
Прозвенел звонок. Константин первым поднялся с места и сдал работу учителю. Последний раскрыл тетрадь, и его брови сразу удивленно поднялись, когда он увидел пустую тетрадь. Сергей Александрович посмотрел на Мертвельцева, и в этом грустном взгляде явно читался вопрос: «Что с тобой?».

3.
- Костя! Так и не скажешь, что случилось? – мать заботливо спросила у сына.
- Все в порядке, – сухо ответил Константин, завязывая шнурки.
Ирина Дмитриевна промолчала, прекрасно понимая, что мальчику плохо.
- Кость…
- Я сказал, что со мной все в порядке – слегка резко перебил мальчик, и сердце у него сразу кольнуло, так как он сам понимал, что зря так резко отвечает. Ему стало жалко свою маму, захотелось ее обнять и сказать, чтобы она не беспокоилась, не трепала свои нервы ради него. Он понимал, что делает ей больно, так грубо разговаривая с ней, отвечая грубостью на желание помочь. Он боялся смотреть ей в глаза, он хотел сказать: «Извини». Но он не мог, его депрессивное состояние толкало к грубости.
Ирина молча наблюдала, как сын накидывает на себя легонькую куртку.
- Все, пока, – угрюмо сказал Константин, открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Мать, так ничего не сказав, закрыла за ним дверь. В квартире воцарилась тишина. Ирина стояла у двери, держась за ручку, и смотрела в глазок. Костя с грустью оглянулся на дверь своей квартиры и спустился вниз по лестнице.
Мертвельцева Ирина ушла в зал, где погрузилась в мягкое кресло и взяла с кофейного столика журнал. Она задумчиво посмотрела на обложку, понимая, что у нее нет совершенно никакого желания читать однообразные и порой просто бестолковые статьи. Женщина отложила его в сторону и, приставив кулак к подбородку, невидящим взглядом уставилась на абстрактную картину, что повесили над двуспальной кроватью.
Квартира тонула в тишине. Ирина осознала, насколько это необычно. Обычно то радио вещает или тихо играет классическая музыка, то телевизор работает, и квартира заполняется плаксивыми голосами актеров дешевого сериала. Или стиральная машинка, работающая в режиме отжима, гремит на всю квартиру. Или с улицы доносится рокот машин или детские крики со смехом. А сейчас – абсолютная тишина, даже куда-то исчез звон из головы.
Квартира пустовала. Муж Гриша на работе, сын Костя гуляет. Лишь только одинокие пылинки кружились в лучах света, льющихся из окна. Ирина почувствовала одиночество и какую-то тоску на душе. Она понимала, что это из-за Кости, что часть его плохого настроения передалась и ей.
Ирина уже давно заметила, что с мальчиком что-то не так, но как она не старалась, Костя так ей ничего и не говорил, поэтому ей оставалось только догадываться, что случилось. И Ире хотелось ему помочь, потому что ей было тяжело видеть это угрюмое лицо, слышать односложные ответы на любые вопросы и чувствовать злость, которая начинает копиться в мальчике. Но она не знала, что делать, так как Костя будто отгородился от нее, не хотел общаться и делиться с ней своими проблемами.
Ирина Дмитриевна тряхнула головой, выгнав все мысли из головы, так как поняла, что все равно не сможет сейчас ничего решить. Она встала с кресла, включила радио, сходила на кухню и достала лейку, чтобы полить уйму цветов в квартире.

4.
Он шел вдоль длинного и высокого серого забора. Прутья мелькали справа от него. Высоко над головой закрывали пасмурное небо все еще голые ветви деревьев, что были посажены вдоль дороги. За забором находился заброшенный дом, что был построен здесь около двадцати лет назад. Но однажды всех жителей оттуда выселили, дом назначили под снос, а на забор был повешен огромный замок, что и по сей день висит тут.
Но дом так и не снесли. Возможно, где-то какие-то бумаги и документы были потеряны, и про дело забыли. А дом пустовал. Подростки, естественно, со временем приглядели себе этот дом и зачастую стали туда наведываться, перелезая через забор, в поисках новых ощущений или оставленных жильцами вещей. Буквально каждые выходные кто-нибудь возвращается из заброшенного дома с какой-нибудь вещицей, найденной в одной из квартир.
Константин ловко, на удивление самому себе, перемахнул через двухметровый забор и приземлился на территории некогда жилого дома. Солнце уже зашло за горизонт, на улице воцарилась ночь. На небе светила полная луна, вдоль дорог по всему городу горели фонарные столбы, тысячи фар автомобилей освещали дорогу, десятки тысяч квадратных окон излучали приглушенный свет, тысячи мобильных телефонов светились в руках подростков, что гуляли по улицам.
И только здесь, где стоял теперь Константин, почти ничто не освещало ему дорогу. Лишь только одинокий фонарный столб, лампа на котором едва светила.
Мальчик посмотрел на дом. Высокое десятиэтажное здание с пятью подъездами высилось недалеко от него. Константин сошел с травы на дорожку и подошел к третьему подъезду. Дверь давно была сорвана с петель, и перед ним предстал черный вход в мрачные просторы здания. Константин, опустив голову, поднялся на ступеньку и встал в дверном проеме. Впереди себя он не видел ничего, но знал, что сможет войти внутрь. Раньше он никогда не совершал подобного, никогда не делал необъяснимых или опасных поступков, никогда раньше не ходил гулять в одиночку в какое-либо новое место.
Но теперь он понял, что все в его душе изменилось окончательно. Он не мог поделать ничего со своими желаниями – его тянуло на нечто новое. Но больше не мог жить по шаблонам. Ему хотелось побродить во тьме в заброшенном доме, ощутить необычное, прочувствовать атмосферу безнадежности внутри него. Хотелось забраться на крышу и в одиночестве посидеть там, наблюдая за ночным городом.
- …да я тебе серьезно говорю! Прямо так ей и сказал! – позади Константина послышался дружный смех четырех пацанов.
- Ну, блин, убил… что она потом с тобой сделала? – прозвучал второй, до боли знакомый голос.
- Сделала именно то, о чем ты думаешь, – тихо прозвучал третий знакомый голос, и вся компания вновь грохнула от смеха.
- Нет. Не поверите, но она даже улыбнулась. Естественно, потом сказала, что еще раз буду так шутить на уроке – двойка в журнал, и без разговоров, – продолжил первый голос из знакомой компании.
- Да уж, Диман. Даже бы я не додумался, – завершил тему четвертый голос.
Димыч. Толик. Братья Серега и Шурик. В этой компании не хватало одного человека. Константин, оглянувшись назад, с усмешкой подумал, что не видит там себя.
«Вот они идут там, за прутьями забора. Они продолжают шутить и смеяться, им хорошо. Меня не видно, я стою в тени дома. Но они меня и не ищут. Домашний телефон не звонил, мобильный молчит, а в школе они меня ни о чем не спрашивали. Не так давно не было ни дня, чтобы в компании кого-то не хватало. Мы всегда гуляли вместе, впятером.
Друзья всегда вместе. Меня не позвали. Они меня больше не считают своим другом. Я стал другим. Я стал грубым, неотзывчивым и злым. И им это не нравится».
Константин глубоко вздохнул, и мысли остановились. Он нахмурился, его кулаки непроизвольно сжались. Ему хотелось выбежать наружу, перепрыгнуть через забор и уложить хоть одного из компании, схватить за волосы и ударить лицом о грязный асфальт, причинить им как можно больше боли.
Компания скрылась за деревьями, и мальчик вновь остался в одиночестве и во тьме.
Тусклая лампа в фонарном столбе пару раз мигнула, и Константин вошел в темный подъезд. Он погрузился во мрак и холод. Не видно ни зги. Откуда-то сверху льется тонкой струйкой талая вода и разбивается о побитый кафельный пол. Слышно, как где-то далеко сверху ветер свистит в оконных рамах, которые еще каким-то чудом оказались целыми. Мальчик втянул в себя воздух, и, на удивление самому себе, не почувствовал в нем гнили. Воздух был свежий, словно на улице, но значительно холоднее.
Константин поднялся на пару ступенек вверх и понял, что чувствует себя здесь так, будто попал в свою стихию. Он оглянулся, пытаясь хоть что-то разглядеть в этом мраке, но видел лишь какие-то неясные очертания, догадываясь, что это может быть. Справа, по всей видимости, будка консьержки, прямо перед ним – подъем к лифтам и лестнице. Костя двинулся вперед, совершенно уверенно, будто шел по освещенному коридору.
Он взбирался по ступенькам вверх, и гулкое эхо от его шагов взвивалась ввысь, к крыше строения, перебивая звук падающих капель. Костя прошел мимо лифтов, дверцы одного из которых были приоткрыты, и начал взбираться по лестнице дальше вверх.

5.
Первый этаж. Мальчик осознал, что его глаза уже привыкли ко тьме и он различает во тьме каждую деталь. «А здесь и впрямь светлее. Вот луна за окном».
Второй этаж. Константин не чувствовал, как идет, не управлял своим телом, он был лишь наблюдателем.
Третий этаж. Изо тьмы прорисовывается черный дверной проем. Входная дверь какой-то квартиры выбита, из открывшегося коридора не доносится ни звука. Даже вода вдруг перестала литься сверху.
Четвертый этаж. Еще две двери, которые оказались запертыми. Константин вдруг почувствовал страх, сердце ушло куда-то вниз. Мальчик улыбнулся, он ощущал приток адреналина в крови. Он прибавил шагу. Под ногами хрустело битое стекло.
Пятый этаж. Обе двери выбиты, из черных дыр веет холодом, Костя почувствовал, будто волосы зашевелились на его голове. Мальчик на ощупь нашел перила и продолжил подниматься вверх, шаг за шагом приближаясь к цели. Дом был пуст, в нем не было ни души, все громадное железобетонное здание словно спало мертвым сном. Константин ощущал, как сильно на него начинают давить бетонные стены, чувствовал, что в воздухе витает чья-то ярость. В голове нарастал звон, становилось душно.
Шестой этаж. Он знал, был уверен, что он тут один. Он пытался утихомирить в себе нарастающий панический ужас, пытался выгнать из головы эти мысли. Но бетонная громада здания не давала ему расслабиться, продолжая нагнетать ужас. Константин остановился как вкопанный и с ужасом оглянулся, услышав что-то за своей спиной. «Я ослеп», – промелькнула в его голове мысль, когда понял, что видит лишь тьму, что его глаза больше не в состоянии различать что-либо в темноте. Он судорожно вздохнул и инстинктивно побежал дальше вверх, не чувствуя, что его ноги начинают болеть.
Седьмой этаж. Чавкающий звук. Испуганный вдох. Звук безвольно падающего тела. Вода разбивается о нижние этажи и со шлепком падает на первый. По зданию вновь разносится капель. Константин лежит на животе, упираясь ладонями в грязный пол. «Что здесь делал этот снег?» – недоумевал мальчик, смотря на то место, где только что были остатки еще не дотаявшего снега. «Как он здесь оказался?». Сердце мальчика вновь ушло в пятки. «Окна закрыты». Что-то внутри него оборвалось, сознание отключилось и перестало управлять организмом, сердце вышло из-под контроля, раскаляя кровь, бьющуюся бешеными потоками в венах. «Я здесь не первый, боже… я же не первый, до меня окна сто раз открывали и закрывали», – подумалось Константину и ему полегчало. Мальчик поднялся с грязного пола и, шаря по тьме рукой в поисках перил, продолжил подниматься выше, ругая себя за свою трусость.
Восьмой этаж. Еще одна дверь выбита, из пустого черного дверного проема дует ледяной ветер, хотя на улице не так уж и холодно. Костя, не в силах совладать с самим собой, остановился перед дверным проемом и заглянул внутрь. Капель за спиной прекратилась, и здание вновь погрузилось в зловещую тишину. Мальчик шагнул во тьму заброшенной квартиры и его окутал затхлый воздух, пропахший гнилью и плесенью. Константину начало казаться, что здание стонет, что стены этого дома впитали в себя все чувства, что когда-то испытывали здесь жильцы.
Он чувствовал отчаяние, страх, витающий в воздухе. Безнадежность, одиночество. Константин шагнул за порог и очутился в длинном коридоре. Обои еще держались на стенах, на полу все еще лежал ковер, покрытый толстым слоем пыли.
«Безнадежность. Длинный темный коридор, конца которого не видно. Разве это не похоже на мою жизнь?» Константин шагнул вперед, подняв с пола тучу пыли, которая заставила мальчика закашляться. Он моргнул, и на мгновение все вокруг изменилось. Коридор осветился, обои на стенах посветлели, появились картины. Ковер на полу засверкал чистотой, Костя увидел в самом конце коридора большой комод с горшком цветов на нем. Вдоль правой стены была поставлена тумбочка и книжный шкаф, между которыми горделиво стояло кресло. Но это было лишь мгновение, и мальчик вновь лицезрел разруху, вдыхал в себя пыльный воздух.
Константин вдруг почувствовал себя абсолютно спокойным, будто и не было у него минуты две назад панического страха и сердце не разрывалось на части. Он прошелся через весь коридор к открытой двери и заглянул в комнату.
Напротив входа с тихим скрипом покачивались створки окна, комната была залита ярким солнечным светом. Константин чувствовал легкое дуновение теплого ветерка. Светло-зеленые шторы слегка колыхались от ветра. Было видно, как по воздуху в мягких лучах солнца медленно плавали пылинки и в тишине ложились на покрывало двуспальной кровати. Тысячи миниатюрных стеклышек люстры искрились на солнечном свету и оставляли блики на стенах. В комнате было тихо, лишь колышущиеся от ветра шторы тихо шуршали по полу.
Константин видел мальчика, что лежал около кровати. Он был мертв, в голове, в районе виска зияла дыра. Кровь все еще текла из сквозной раны, пропитывая ковер под трупом. На стене, обклеенной светлыми обоями, от большого красного пятна тонкими полосками стекали вниз капельки крови. Пистолет лежал рядом с мальчиком – совершенно безопасный кусок метала, до тех пор, пока не попадет в руки человека.
А рядом с оружием – посмертная записка. Тетрадный листок с рваным краем, исписанный корявым, но разборчивым подчерком. Константин, не моргнув глазом, подошел к трупу и взял в руки записку.
«…нет смысла жить», – прочитал он конец записки.
- Мы так любим крайности, – прошептал Костя, смотря на мертвого подростка.
За окном резко стало темно, комната снова погрузилась во мрак. Кровать и вся мебель исчезла. Люстра со скрипом оторвалась от потолка и, падая, растворилась в воздухе, обрывки проводов выбросили последние искры и безжизненно обвисли. Штукатурка на потолке потрескалась и попадала на подгнивший ковер, обои пожелтели, стекло в оконной раме треснуло. Кусок бумаги в руках растворился в воздухе. Мальчик вновь видел реальность и вновь чувствовал страх. «А реальность не сильно привлекательнее иллюзий»…
Константин дрогнул, осознав, что стоит рядом с тем местом, где недавно видел труп. Сделав шаг назад, он не отводил взгляда от темного пятна на ковре, ощущая, как в его сердце нарастает ужас. Он стукнулся спиной о противоположную стену и поднял взгляд. Темное пятно на обоях было точно там же, где недавно и привиделось. Костя стоял, вжавшись в стену, и все надеялся, что пятна исчезнут, но они там так и оставались. Он слышал где-то глубоко в своей голове эхо от выстрела, который когда-то произошел в этой комнате. Где-то в глубинах сознания он слышал, как кто-то звонит в дверь этой квартиры. Кто-то нажимает на кнопку, не получает ответа, жмет более настойчиво, опять никто не отвечает. Звон ключей, дверь открыта. Женский голос зовет сына, ответа опять нет. Шаги по коридору, скрип двери и невыносимая тишина… душераздирающий женский крик.
Подступил комок к горлу, Константин хотел кричать. Он не мог понять, что сжимало его сердце: ужас, жалость или боль. Мальчик оторвал взгляд от кровавых пятен и бросился прочь из комнаты. Коридор. В голове слышались телефонные гудки. Женский голос, женщина сквозь слезы пытается назвать адрес.
Он выбежал из квартиры, вновь очутился в темном подъезде. Костя побежал вверх по лестнице, а в голове все еще доносились звуки из прошлого. Гудки телефона, кто-то берет трубку. Кто-то говорит, что мальчик умер. Тишина на другом конце провода. И так раз за разом, люди один за другим узнают о смерти человека, подростка, который не нашел себе в этой жизни места. Гудки, голоса, вздохи…

6.
Девятый этаж. Константин закусил нижнюю губу, пытаясь не закричать. Ему хотелось заорать во всю глотку, но он не мог себе позволить этого сделать. Он боялся кричать в здании, словно боялся, что может здесь кого-то разбудить. «Умерших. Я разбужу умерших».
Десятый этаж. Константин миновал два пустых дверных проема и поднялся дальше, пока не уткнулся в решетку, которая загораживала проход на крышу. Двух прутьев не было, и Константин пролез в проем, чувствуя, как сердце бьется все сильнее и сильнее.
Крыша. Мальчик распахнул дверь и побежал вперед, расставив руки в стороны, словно желая обнять воздух. Он чувствовал облегченье, сердце вновь билось в нормальном ритме. Константин засмеялся, он словно вырвался из тюрьмы.
Он почувствовал себя сумасшедшим. «Я видел мертвеца, а он растворился в воздухе. Я видел то, чего нет, и не могло быть. Я слышал голоса». Но он понимал, что это все из-за мрачных помещений и давящего чувства одиночества, что преследовало его с того момента, как он вошел во тьму здания.
Константин остановился и посмотрел в небо. Ветер дул порывами, с большой скоростью гоняя по черному небу серые тучи, заставляя трепыхаться распахнутую куртку мальчика. Яркая полная луна то пряталась, то показывалась из-за туч, продолжая светить ледяным светом.
Мальчик опустил голову и двинулся к краю здания, засунув руки в карманы. Было очень тихо, практически безмолвие. Шаги Кости. Изредка шумел ветер. Было едва различимо, как снизу гудели машины, стоящие в пробке. Константин подошел к самому краю крыши, перед ним открылась пропасть, но он не испытывал никакого страха. Мальчик присел на край и свесил ноги вниз.
Ночной город с такой высоты представлял собой величественное зрелище. Тысячи и тысячи огней светились по всему городу. Уютно горели окна. Сотни человечков заперлись в своих мягких гнездышках, отгородившись от всей природы и всего мира. Каждый суетился в своей маленькой коробочке под названием «квартира». Они сновали туда-сюда по мягким коврикам в теплых домашних тапочках, беззаботно потягивали горячий подслащенный чай, сидели в удобных креслах и читали газету или просматривали новости по телевидению. Все были увлечены только своей жизнью и своими заботами. Стены не только физически отгораживали людей друг от друга, но и заставляли их думать только о себе, забывать про то, что в паре метров над ним живет еще один человек, а под ним – еще и еще… Из-за стен люди становились совершенно безразличными друг к другу.
Отсюда, с крыши, было видно, как все люди отгородились друг от друга. Каждому человеку – свое окошко, каждому человеку – свой квадратик света. И никого из них не волнует жизнь другого.

7
Константин бездвижно сидел на краю крыши, лишь мрачно глядя в море электрического света под собой. Ряды светящихся ламп на фонарных столбах уходили вдаль, за горизонт. На дорогах в пробке столпились хищно сверкающие фарами машины. В ушах шумел ветер. Было слышно, как из какого-то окна доносилась музыка. Снизу беспрестанно шумели машины. Раздавались долгие гудки автомобилей.
Мальчик не замечал, как течет время, он не осознавал, что сидит в одной и той же позе уже около часа. Он не видел, что пробка внизу на дороге рассосалась, и машины возобновили свой ход, их становилась все меньше, а окошки в зданиях один за другим погасали. Город постепенно засыпал, миллионы людей окутывались в мягкие одеяла и удобней устраивались на теплых матрасах. А Константин все сидел – одинокий человечек в мегаполисе, со своими ничтожными и никому не интересными душевными переживаниями.
«Я так одинок… Что со мной случилось? Неужели я когда-то практически всегда ходил с улыбкой на лице? Из-за какой-то мелочи изменилась моя жизнь. Почему я не могу быть таким же, каким был недавно? Почему не получается смеяться так же беззаботно? Почему самые обыкновенные вещи меня теперь раздражают? Почему когда я смотрю на друзей, во мне просыпается чуть ли не отвращение?»
Костя опустил голову, ему хотелось опять кричать, к горлу подступил комок. Сердце кольнуло. Мальчик глубоко вздохнул, успокоив сердце. Он поднял глаза к небу, откуда уплыли все тучи, и с тоской глядел на далекие звезды. «Что будет со мной такими темпами? Я же потерял весь интерес к жизни… я ведь могу сейчас, сию секунду прыгнуть вниз, и глазом не моргну в полете! Ради чего я вообще сейчас живу?»
Константин вновь перевел взгляд на город. «Будь, что будет… не важно, к чему приведет все это. Буду жить, как живется», – подумалось мальчику. Он чему-то тихо засмеялся, поднял небольшой камешек и швырнул его вниз. Глухой удар и сирена машины заставили его засмеяться еще раз.

8.
Громкий гудок и резкий скрип автомобильных покрышек по асфальту разбудили Константина. Он открыл глаза и услышал, как где-то далеко внизу с грохотом столкнулись два автомобиля, послышался глухой удар и дребезжащий звон разбитого стекла. Вновь воцарилась тишина, отсюда не было слышно, что кричали водители.
Костя видел перед собой светлое небо, которое лишь на горизонте было прикрыто слоистыми облаками. Со свистом птица пролетела над Константином и, резко спикировав вниз, скрылась за зданием. Мальчик не понимал ничего, он не мог понять, что делает на крыше. Протирая глаза, он приподнялся и глянул вниз. На перекрестке стоял слегка помятый грузовик, легковая машина от удара отлетела, пробив заборчик, в стоящий на тротуаре продуктовый ларек. Дорога была усыпана мельчайшими осколками и обломками пластмассы и железа, оторванный бампер валялся посредине дороги.
На тротуаре уже успела столпиться груда зевак, с интересом осматривая место происшествия. Константин с интересом наблюдал за людьми. Они толпой стояли по обеим сторонам дороги, фотографируя остатки легковой машины и все место в целом на фотоаппараты и мобильные телефоны. Они будто получали удовлетворение от этого зрелища. Им нравилось, когда в их никому не нужных жизнях происходит нечто неординарное, необычное, нечто уникальное. Им нравилось смотреть на разрушения, они получали удовольствие он созерцания чужого несчастья. Они с чувствами охали и произносили некие фразы наподобие: «Ох, боже мой, как это ужасно…» или просто «Кошмар…», артистично хватаясь за сердце. Но им всем это нравилось, именно ради того, чтобы поохать, они сюда и пришли.
И среди всей этой огромной толпы Константин не увидел ни единого человека, кто подошел бы к разбитому легковому автомобилю и помог вылезти оттуда пострадавшему водителю. Он видел лишь, как люди, не утрудившись выключить хотя бы вспышки на фотоаппаратах, запечатляли картину разбитых машин. И это явление повседневно, в нем нет ничего необычного. Тут и там люди непроизвольно, повинуясь какому-то извращенному человеческому инстинкту, тянутся поглазеть на чужое горе, на что-нибудь, что происходит не с ним, а с кем-нибудь другим. Ведь гораздо интереснее наблюдать за кем-либо, чем переживать это самому. Начнется пожар – и тут и там появляются огромные толпы зевак, люди стекаются к месту происшествия со всех сторон, выглядывают из окон и специально выходят на улицу, прихватив с собой фотоаппарат и видеокамеру. Произойдет убийство, посреди безлюдной улицы будет лежать труп, и обязательно через минуту это пустующее место заполнится толпой охающих зевак, притворяющихся, что их это задело. Начнется драка незнакомых людей – лишь у одного человека из десяти возникнет мысль разнять дерущихся, и лишь один из сотни попробует это сделать.
И ведь это в человеческом мире естественно. Это безразличие к чужому горю, желание поглазеть – исключительно человеческие качества. И ведь, скорее всего, многие непроизвольно тянутся к происшествию, чтобы удовлетворить свои какие-то сокрытые извращенные желания. Многие без стыда достают фотоаппараты и порой почти на макросъемке запечатляют последствия аварии, чей-то труп, чтобы наслаждаться этим зрелищем впоследствии.
И вряд ли кто-нибудь вразумительно ответил бы, зачем он пришел поглазеть на происшествие. «Интересно было», – это самый честный ответ, который могут дать зеваки на вопрос «Зачем?».
Константин с грустью понимал, какой мрачный мир его окружает. Он с отвращением отвернулся от толпы зевак, скользких типов с извращенным мировоззрением.
Мальчик поднялся с пола, отряхнув от пыли куртку. Посмотрев на часы, он с удивлением осознал, что проспал здесь, на краю крыши, почти до десяти часов утра. Он поправил куртку, вышел на лестничную площадку и начал спускаться вниз. Снова те же квартиры, но на этот раз все залито утренним светом, что бьется из окон, выходящих на восток. Здание казалось намного приветливее, нежели вчерашним вечером.
Константин вдруг остановился перед очередной квартирой. То была квартира на восьмом этаже, та же самая, куда он и заходил вчера, и где он слышал голоса. Мальчик видел и понимал, что она не представляет собой ничего особенного – лишь заброшенная квартира с выбитой входной дверью, облезлыми обоями и подгнившими коврами. Но все же в душе оставалось какое-то беспокойство, что подталкивало его пройтись дальше.
Костя вновь вошел в квартиру, прошелся по коридору до дальней двери и заглянул внутрь. Он видел пустую комнату со старыми обоями и ковром. Створка окна беззвучно покачивалась от ветра. Мальчик вошел в комнату и прошелся до окна. Выглянув наружу, он успокоился полностью. «Все на месте, все в порядке. Вчера было темно, много чего могло привидеться», – он улыбнулся, когда подул ветер, приятно освежив лицо.
Он отвернулся от окна и застыл на месте. Что-то внутри него оборвалось, когда он увидел темное пятно на стене. При солнечном свете Костя понял, что это действительно была кровь, что когда-то растеклась по этой стене.

9.
Звенит будильник. Неконтролируемое движение руки – будильник выключен и с грохотом падает на пол. Женщина что-то тихо ворчит, поднимает его с пола и выключает. Не в силах открыть глаза, вслепую шарит ногами по полу в поисках тапочек. Справившись с ними, она накидывает домашний халат, подвязывает пояс, шаркает на кухню, по пути открывая глаза.
Ирина Дмитриевна понимала, что легла слишком поздно, а встала рановато и просто не выспалась. Она включила электрический чайник, достала из шкафчика заварочный чайник, с полочки – коробочку зеленого чая, как вдруг замерла. Женщина огляделась вокруг, пытаясь понять, что же вдруг ее смутило.
Вскипела вода в чайнике, он автоматически отключился, Ирина не шелохнулась, задумчиво глядя на дверь в коридор. Она поставила заварочный чайник и коробочку с чаем на стол и вышла из кухни. Медленно дошла до двери в комнату сына, ее рука лишь на мгновение замерла над шарообразной дверной ручкой. Щелчок. Дверь открылась. Кровать пуста, и она осталась нетронутой со вчерашнего дня. Как Ирина положила на кровать сыну выстиранное белье, так оно там и лежало.
Что-то тревожно нашептывая себе под нос, Ирина вошла в комнату сына, оглядывая ее с замирающим сердцем. Комната пуста, Константина не было дома этой ночью после того, как он вышел из дома погулять. Женщина внимательно разглядывала каждый предмет в комнате, словно надеясь, что это поможет понять, почему его нет.
Она со вздохом опустилась на кровать, пытаясь утихомирить нарастающее волнение, граничащее с паникой. В голову одна за другой приходили ужасающие мысли о том, что могло произойти с сыном. Женщина глубоко вздохнула.
«Он мог звонить, чтобы предупредить меня о том, что останется ночевать у друзей. Я могла не услышать звонка». Ирина Дмитриевна успокоилась и порадовалась за то, что уже который раз в жизни смогла избежать паники. Теперь она была совершенно спокойна, с усмешкой подумав, что если с ним что-то случилось, то это случилось еще вечером. Поэтому сейчас в любом случае поздно поддаваться панике.
Ирина с удивлением посмотрела на письменный стол Константина. Она давно заметила, что с ее мальчиком творится что-то неладное, и эта мысль очередной раз получила подтверждение. Поверхность стола была завалена тетрадками и учебниками, был жуткий беспорядок, который никак не свойственен Косте. Обычно все лежало на своих местах ровными стопочками, теперь же это был полный хаос. Тетради, учебники, книги, ручки и карандаши – все было свалено в кучу, и был свободен лишь небольшой кусочек стола, за которым ребенок и работал. Около стола были разбросаны обрывки бумаги, скомканные листы, похоже, что этим когда-то были рисунки.
С края стола из-под стопки книг свисал лист. Ирина аккуратно выдернула листочек, расправила его и посмотрела на рисунок, что нарисовал Константин. Это был мрачный черно-белый рисунок в карандаше, изображающий темную ночную городскую улицу. Она забита покореженными ржавыми машинами и заброшенными домами. Ирина чувствовала, что рисунок создавал чувство безысходности и одиночества. Она, нахмурившись, положила рисунок обратно на стол. Поднявшись с кровати и подойдя к окну, женщина не знала, что делать с сыном. Она хотела ему помочь, но не знала, как это возможно.
«Возможно, проще предоставить все ему самому. Это его жизнь, он ею и распоряжается. В любом случае, что ни делай, человека не изменить, и он все равно станет таким, каким хочет он, а не кто-либо другой».
Подал сигнал домофон, и Ирина Дмитриевна поняла, что это вернулся Константин. Она улыбнулась, с души словно свалился камень. Она была рада, что не поддалась панике и не стала названивать в милицию или друзьям Кости. Женщина поправила халат и вышла в коридор. Остановившись перед зеркалом, она улыбнулась, увидев в зеркале свою взъерошенную прическу.
Раздался звонок. Ирина Дмитриевна открыла дверь, за ней, как она и ожидала, стоял Константин. Он молча вошел в квартиру, мать закрыла за ним дверь.
Костя, пробубнив что-то вроде: «Привет!», снял с себя куртку и повесил ее на крючок шкафу.
- Кость, где ты был? – тихо и осторожно спросила мать.
- Гулял, с друзьями, – Ирина не предполагала, что он только что соврал.
- Почему ты меня не предупредил, что тебя не будет всю ночь? Я волновалась, – так же осторожно спросила Ирина, боясь разозлить сына. Она понимала, что любое лишнее сказанное слово в его нынешнем состоянии может его сильно задеть.
Он немного помолчал, но было видно, что он уже несколько раз собирался ответить, как передумывал. В итоге он ответил:
- Извини меня, пожалуйста, – будто искренне произнес Костя. – Я… просто сам не думал, что буду так долго гулять.
- Ничего страшного, – мягко сказала Ирина и оставила сына наедине, уйдя в зал. Она чувствовала в душе несказанное облегчение.
Усевшись на мягкое кресло, она задумчиво изучала картину на противоположной стене. Ирина чувствовала, как все мысли в голове приходят в порядок. В коридоре послышалось, как Костя закрыл дверь шкафа, а затем ушел к себе в комнату.
«Он выкарабкается. Я знаю, он сильный человек, он всегда сам справлялся со своими проблемами. Справится и с этой. Я знаю, у него светлый ум, всегда были светлые мысли. Пройдет пара месяцев, и он снова будет постоянно улыбаться, как когда-то раньше».
Ирина Дмитриевна успокоилась окончательно. Вдруг она вспомнила о зеленом чае и ушла на кухню.

10.
Константин проснулся. Он приподнялся на скрипнувшей постели и огляделся. Комната была освещена, окно приоткрыто, и ветерок едва колыхал шторы. Костя не понимал ничего, лишь пустым взглядом окидывал свою комнату. С трудом он понял, что сейчас среда, и школу он проспал. Но это его не волновало, он пытался придти в себя и осознать то, кто он и где он.
Дико болела голова, он чувствовал, что вены на голове вздулись, и в них пульсировала горячая кровь. Он ощущал, как черепная коробка давит ему на мозг. Он слышал, как в ушах стучала кровь, а откуда-то из глубин его сознания доносился невыносимый звон, а мир вокруг как-то слабо покачивался, словно на палубе корабля.
Константин пытался разобраться, что с ним происходит. Медленно он понял, что всю ночь спал в одежде. Простыня была измята и испачкана грязными джинсами, одеяло он скинул на пол, словно всю ночь непрерывно ворочался в постели. Костя запустил обе пятерни в волосы и обхватил голову, будто надеясь таким образом утихомирить головную боль.
Он свесил ноги с кровати, продолжая держаться руками за голову. Костя почувствовал слабость, расползающуюся по всему телу, легкую дрожь в конечностях. Он схватился за кровать, чтобы не упасть, и с удивлением оглядел свои руки. Константин поднял правую и осмотрел ее со всех сторон, пытаясь поверить в то, что видит. Рука была забрызгана ссохшейся кровью.
Костя внимательно осмотрел свои руки, пытаясь найти на них рану или хоть какую-нибудь царапину, но они были целы. Кровь не его.
Он вздрогнул, осознав, что не помнит ничего со вчерашнего дня. Где он был, что он делал, был ли в школе – он не помнил. Мальчик поднялся на ноги и едва удержал равновесие. Ноги были слабы и едва его держали. Неприятный комок встал в горле, и начало поташнивать. Константин дошел до рабочего стола и, отодвинув шторку, выглянул на улицу.
Солнце вставало над горизонтом, освещая верхушки зданий ровным золотистым светом. Люди просыпались и ехали на своих автомобилях на работу. Было часов девять, и Константин решил, что прибежит в школу к третьему уроку, несмотря на свое состояние.
Мальчик почувствовал, что что-то лежит в его кармане. Он выудил оттуда кошелек.
«Но это же не мое…» – с ужасом понял Константин.
И он медленно начал вспоминать вчерашний день, разглядывая кошелек из натуральной кожи.
«Утром, перед школой, я встретился с одноклассником… это был не тот, что из моей бывшей компании. Кто-то другой. Мы хотели прогулять первые уроки… но кто-то из нас двоих предложил выпить… что мы пили?»
Костя дрогнул, потихоньку осознавая то, до чего дошел. Его рука сжала чужой кошелек, тот заскрипел.
«Что было дальше? Мы пришли в школу… я не помню ничего, что там было. Какой-то учитель кричал на меня за что-то… что я ему отвечал? Не помню точно, но знаю, что потом я толкнул кого-то… этот кто-то упал. За что я его толкнул? Кто это был?»
Темп биения сердца нарастал по мере того, как он вспоминал о себе все новое и новое.
«Тот, кого я толкнул, ничего не ответил, он как-то на меня посмотрел… не так… не злобно… После школы я с кем-то подрался… судя по всему, серьезно… кто же это был?»
Он попытался воссоздать картину того, что было вчера после школы. Получалось с трудом.
Вот он выходит из школы. Константин видит, как под ним движется дорога, с обеих сторон проносятся деревья. Перед ним стоит человек. Что-то ему говорит. Рот открывается, слов не слышно. Он хмурится, и по глазам видно, что он сердится.
Вот он лежит, закрывает лицо и что-то кричит. На асфальт капает кровь из разбитого носа. Вокруг никого, они одни. Одни среди каких-то гаражей, где люди и не могут ходить. А он кричит… Константин видит свои руки. Они сжаты в кулаки, с них капает кровь…
Вот он не двигается, но продолжает дышать. Глаза закрыты, руки безвольно раскинулись по земле.
В руках Константина кошелек. Он смотрит на поверженного соперника. Костя узнает в нем своего бывшего друга – Шурика… брата второго друга, одноклассника – Сереги.
Перехватило дыхание, дрогнули руки, кошелек с хлопком упал на стол. Голова больше не болела, Константин не чувствовал ничего. Слабость прошла, комната перестала качаться перед глазами. Костя был опустошен. Некоторое время он стоял так, пустым взглядом смотря на стену напротив.
Когда шок прошел, он почувствовал, как бешено застучало сердце. Задрожали руки, подкосились ноги, он осел на пол, на скинутое с постели одеяло. Он обхватил рукой рот, пытаясь не закричать. Ему хотелось кричать, плакать и смеяться одновременно. В голове всплыла вчерашняя картина, и сердце ухнуло вниз.
Константин был в ужасе, он прекрасно понимал, что попал в серьезную переделку и вчера разрушил всю дружбу со своей компанией. Он осознавал, что навлек на себя серьезные проблемы.
«Я побил и обворовал Санька… что бы я ему не говорил потом, он меня не простит… точно так же, как и его брат… я серьезно попал… зачем я это сделал?» Константин с диким ужасом представлял, что ждет его в школе. Вчера за двадцать минут он испоганил свою жизнь, лишился всех друзей разом.
Костя прикусил палец, чтобы не закричать. Он не представлял теперь, что его ждет впереди и как из всего этого выпутываться. Он был зол на себя, на то, что позволил себе спустить свою жизнь в канализацию.
- Боже, что же я наделал? – с дрожью прошептал Константин. Он боялся того, что его ожидает. Боялся объяснений с друзьями.
Напуганный мальчик протянул руку и взял со стола украденный кошелек. Он молился, чтобы тот был пуст.
Щелчок кнопки, кошелек открыт. Тишина. Тихие слова Константина: «…боже!».
Он полистал купюры, насчитав пять тысяч рублей.
«А что, если их было больше?» – пронеслась мысль.
- В таком случае, я еще и попал на деньги, – произнес Костя и нервно засмеялся.
Зазвенел телефон. Константин бросил кошелек на пол и рванулся к звуку. Это был его мобильный. Он лежал на столе. Костя вскочил с пола, взял трубку и посмотрел на определившегося абонента. Посредине экрана горела надпись:
«Звонит Серега»
Сердце разрывало своим стуком грудную клетку, заледенели конечности, Константин потерял возможность что-либо соображать. Он нажал на зеленую кнопку.
- Да? – его голос дрогнул сразу.
- Ты труп.
На том конце Сергей, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
Рука Константина разжалась, и мобильный телефон со стуком упал на пол. Он сам осел на кровать.
На полу лежал раскрытый кошелек с выглядывающими из него тысячными купюрами.
Руки, запачканные в крови, закрыли лицо Мертвельцева.
Он произнес в тишине комнаты:
- Да, я труп. Я уже давно мертв.

Глава 6
Наблюдая за жизнью

1.
Димыч (19:07:06 18/04/2005)
Привет…

Сергей Зайцев (19:07:33 18/04/2005)
А, привет…

Димыч (19:07:55 18/04/2005)
Как ты?

Сергей Зайцев (19:08:30 18/04/2005)
Я нормально…

Димыч (19:08:46 18/04/2005)
…что с Шуриком?

Сергей Зайцев (19:09:41 18/04/2005)
Плохо ему… Ходить может – уже радует. Вчера вообще никакой был. Сейчас, говорит, все тело ломит, и нос дико болит.

Димыч (19:10:40 18/04/2005)
Жаль его… Расскажи подробнее, что было позавчера. Меня в школе не было – я приболел. Слышал лишь отрывками. Сказали, что с Мертвельцевым связано.

Сергей Зайцев (19:11:54 18/04/2005)
…я не хочу об этом говорить по интернету. Давай у магазина через тридцать минут пересечемся, расскажу. Может, Шурик тоже выйдет. Говорит, хочет прогуляться

Димыч (19:12:07 18/04/2005)
Конечно, пусть идет. А Толика звать?

Сергей Зайцев (19:12:42 18/04/2005)
Можно, если хочет знать. Гулять не будем, просто расскажу, что было…

Димыч (19:13:18 18/04/2005)
Хорошо, сейчас звоню Толяну и выхожу

Сергей Зайцев (19:13:22 18/04/2005)
Бывай… только, естественно, Мертвельцева не зови.

2.
Смирнов Дмитрий вышел из подъезда и поежился от холода. Уже вечерело, солнце пряталось за горизонтом и дул промозглый северный ветер, портя все впечатление от весны. На улице темнело, но на фонарных столбах еще не загорелись огни, и двор перед домом начинал настораживать.
Тяжелая железная дверь позади Дмитрия с грохотом захлопнулась и на улице опять воцарилась тишина. Мальчик привычным движением оглядел дворик, уже на автомате особенно приглядевшись к лавочке около дерева и к углу между кирпичной стеной и гаражами. Убедившись, что все спокойно, он двинулся вперед.
Его шаги гулко разносились по пустынной Васильевской улице. Дмитрий застегнул куртку до горла и засунул руки в карманы джинсов, удивившись тому, насколько холодно оказалось на улице.
Вдалеке послышались чужие шаги, и Димыч по привычке насторожился. Волей-неволей у любого человека, живущего здесь, вырабатывались свои привычки, так как этот район славился по всему городу своим криминальным уклоном. Не проходило и недели, как здесь совершалось очередное преступление, вплоть до убийства. Поэтому любой житель, заслышавший вдали чужие шаги или голоса, всегда настораживался, готовый в любой момент сорваться с места и бежать прочь с улицы или обратно в дом.
Это было ритмичное цоканье каблуков. Из-за угла дома показалась женская фигура. Дмитрий спокойно вздохнул и двинулся дальше, слегка улыбнувшись. Он завернул по дороге и теперь двигался вдоль старенькой обшарпанной кирпичной стены, обклеенной разномастными объявлениями. Где-то говорилось о продаже машины, где-то – о новых курсах английского языка для школьников, где-то о бесплатном подключении интернета.
- О, привет! – сказал кто-то, и Дмитрий слегка вздрогнул от неожиданности. Он поднял взгляд и увидел перед собой Катю. Та с легкой улыбкой чмокнула его в щеку и спросила:
- Чего это ты такой угрюмый?
- А? Я? Не, Кать, я просто задумался. Тут с другом беда стряслась, – Дмитрий сам не знал, про кого именно говорит: про Шурика или Константина. – Вот и…
- Понятно. Сам-то как? – Екатерина Возрожденская улыбнулась.
- Да я как обычно. Потихонечку… А ты здесь откуда? Мне кто-то говорил, что ты вроде бы обратно переехала, так это? – спросил Дмитрий.
Катя улыбнулась, и он заметил в ее глазах веселые искорки. «А она изменилась», – подумалось ему.
- А я к деду в гости решила наведаться. Уже около месяца у него не была, ему, наверное, там одиноко.
Дмитрий почувствовал, насколько легко и непринужденно говорила Екатерина, словно в кой-то веки у нее на душе стало спокойно. Он улыбнулся, осознав, что наконец-то свиделся с подругой, с которой не пересекался уже несколько месяцев. Дима хотел что-то сказать, но девочка, не заметив этого, произнесла:
- Ладно, Димочка, я побежала. Я сказала деду, что буду у него к семи, а сейчас уже половина восьмого. Он будет волноваться.
Он не успел ничего ответить, как она снова чмокнула его в щеку и поспешила домой. На фонарных столбах загорелись лампы, осветив улицу. Дима стоял один посреди улицы, задумавшись еще глубже. В его сознании крутились сотни мыслей, но он не мог понять, к чему все они. Он освободился от раздумий, тряхнув головой, и глянул на часы. Брови удивленно взлетели вверх, он опустил руку и быстрым шагом двинулся к дороге. Немного погодя он почти бежал. Дмитрий не любил опаздывать

3.
- А, вот он. Пришел таки. Мы думали, опоздаешь, – улыбнулся Зайцев Сергей, когда Дима подходил к назначенному месту встречи – у магазина возле школы.
Дмитрий на ходу вытянул руку, оттянул рукав и взглянул часы, после чего демонстративно показал их другу, когда подошел к нему.
- Прошло ровно тридцать минут, как и договаривались! Никогда не опаздываю.
Он пожал руку Сергею и Шурику. Тень падала на лицо последнего, поэтому Дмитрий не смог его разглядеть. Саня стоял молча, слегка пригнув голову, скрытую капюшоном, и засунул руки в карманы куртки. Было видно, что он не в настроении. Ни улыбки, ни шуток, даже мобильный не крутит в руке, как это всегда бывало.
Дмитрий хотел что-то ему сказать, но передумал. Они стояли в тишине, дожидаясь четвертого друга. Шурик стоял, прислонившись к стенке магазина. Серега, засунув руки в карманы, хмуро смотрел на пустую дорогу, идущую между жилыми домами, по которой должен придти Толик. Дмитрий стоял поодаль от них, задумчиво дымил сигаретой и смотрел на проезжающие по дороге машины. Солнце полностью скрылось за горизонтом, небо стало черным, город вновь загорелся электрическим светом. Ровными рядами уходили ввысь желтые квадратики света в зданиях. Вдоль дороги аккуратными линиями выстроились огни фонарей. По дороге носились хищные фары машин. Димыч присел на заборчик, отгораживающий пешеходную дорожку от проезжей части, спиной к вечно спешащим автомобилям.
Он глубоко затянулся и, выпуская дым через нос, посмотрел на небо. По небосклону беспорядочной россыпью расположились сотни звезд, излучая свой холодный и безжизненный свет. Слегка дул ветерок, качая ветки деревьев, которые уже начали покрываться молодыми листьями.
- О! Вот он, наконец-то. На часы смотришь, когда выходишь из дома? – недовольно произнес Сергей.
- Ну, извините, извините: пришлось в очереди за сигаретами стоять, что уж тут поделаешь? – спокойно ответил Толик. Пожав всем руки, он удивленно посмотрел на угрюмого Шурика, что так и стоял в тени.
- Пойдемте к школе, там, на лавочке посидим, все расскажем, – негромко сказал Серега, и вся компания из четырех человек двинулась за ним.
Каждый из них ощущал, что компания другая. Они все понимали, что без Константина она стала иной. Но никто не ответил бы, в чем же она изменилась. Четверо друзей просто с грустью ощущали перемену.
Шурик прокашлялся, и трое его друзей одновременно обернулись на него – его сухой и болезненный кашель был первым звуком, что он издал с момента встречи.
Они в безмолвии дошли до школьного забора, прошли рядом с ним и уселись на лавочку возле подъезда стоящего напротив дома. Дмитрий и Толик уселись по краям, Сергей – в центре. Шурик же уселся на заборчике напротив них.
- Хватит уже дымить, а? – вдруг привычным для всех шутливым тоном сказал Саня Толику, который достал из кармана куртки помятую пачку легких сигарет. Тот удивленно на него посмотрел, но не послушался. Все задумчиво наблюдали за тем, как он чиркал колесиком зажигалки, лишь высекая из кремния искры, и бубнил: «Да зажигайся же ты, скотина…». Когда Толик, наконец, прикурил, в компании снова повисла тишина. Никто не знал, с чего начать. И в итоге тишину разрезал голос Димыча:
- Ну, так…что там вытворил Костян во вторник?
Шурик нервно рассмеялся и скинул капюшон, свет упал на его лицо. Толик тихо ругнулся, увидев впечатляющие синяки и царапины на его лице. Саня по привычке почесал затылок, после чего взъерошил волосы.
- Это все он. У меня куртка была порвана, а на спине рана – это я упал на железку какую-то, – спокойно сказал он, махнув рукой за спину.
- Ну, так как все это было? – после очередной затяжки спросил Толик. Ни он, ни Димыч не знали подробностей происшедшего, так как вчера никто из братьев в школу не пришел и ничего по этому поводу не рассказал.
Шурик глубоко вздохнул и начал рассказ:
- Вот… Он еще в школе был какой-то странный. Да хотя… он уже давно стал каким-то подозрительным, вы же сами это заметили. Какой-то угрюмый стал. Неотзывчивый, грубоватый. И как мы не бились, он нам ничего не рассказал. Потом еще тогда в «императоре» словно взбесился, совершенно без повода… с ним однозначно что-то стряслось…
Саня остановился, задумавшись. Он опустил голову, поэтому невозможно было понять, что он сейчас чувствует. Тень закрывала его лицо, он сидел на заборе, схватившись за него руками, и слегка покачивался взад-вперед. Все молчали. Сергей угрюмо смотрел себе под ноги, двое оставшихся друзей как завороженные смотрели на Шурика.
- Вот. Дурак я. Выхожу после школы во вторник, вижу – Костян идет. Ну, как обычно – руки в карманах, голову угрюмо опустил. И ведь потянуло меня что-то подбежать к нему и спросить: «Да что с тобой творится?». Он останавливается, я тоже. Смотрит на меня. И чувствую – взгляд не такой, даже не такой, как был последнее время. У него глаза блестели, под градусом слегка был. Когда это он успел?
Он вопросительно посмотрел на брата, тот лишь пожал плечами, так и не подняв взгляда. По дорожке медленно проехала машина. Яркий свет ударил ребятам в глаза, все недовольно прищурились. Автомобиль скрылся за поворотом, и Дмитрий осознал, насколько на улице стало темно. Он глянул на часы: половина девятого, дома ему надо было быть к девяти «Не важно», – подумал он, решив, что вернется домой только тогда, когда Шурик расскажет все до конца.
- Вот… глаза были странные, я это сразу заметил. Он промолчал, пошел дальше – я за ним. Какой же я дурак был… но ведь я же не думал, что он может вдруг оказаться таким… Я шел рядом с ним, молчал, думал, как у него выведать, что же произошло. Хотел помочь. Тут он останавливается, я оглядываюсь – он меня завел в уголок за гаражами, тот, что за торговым центром, помните? – Дмитрий кивнул. – Но я же тогда и предполагать не мог, к чему все это. Вообще мысли быть не могло. Я у него спрашиваю: «Кость, ну что случилось, почему ты не скажешь?» Он ответил… голос будто не его был. Хриплый такой, агрессивный. Говорит что-то вроде: «Ты не представляешь, как вы меня все достали. Я вас ненавижу!»
Шурик шмыгнул носом. Дмитрий понадеялся, что это от холода, а не из-за воспоминаний.
- Ну… я… я просто ошалел тогда. Сколько лет дружим, впервые говорит такое. Я… дурак… спросил, мол: «Чего!?».
Снова тишина. Димыч почувствовал, что что-то начинает копошиться в его душе. Назревали все новые и новые чувства. Ненависть. Обида. Досада. Разочарование. Жалость…
- Фактически он вынес меня с первого удара. Но я просто не ожидал, что он врежет мне сразу после такого вроде бы безобидного вопроса. Ударил меня по переносице, я упал. Врезал сильно, я вообще удивлен, как нос не сломал. Но кровь лилась сильно… Пока я лежал, он пнул меня несколько раз. Попал один раз по мобиле – она в кармане лежала – к счастью, выжила, только теперь восьмерка заедает. Попал несколько раз по лицу, я не смог руками закрыться…
Сергей очнулся.
- Что? Ногой? По лицу? – ошарашено переспросил Серега. Брат утвердительно кивнул. – Почему ты мне не сказал об этом во вторник?
- Я… если бы я сказал, вчера бы он так просто с тобой не отделался…
- И? – непонимающе вопросил Сергей.
- А я не хотел этого. Не поверишь… но мне было жаль Мертвельцева. Да-да… не смотря на то, что он сделал. Я не знаю, почему мне так думается, не судите строго…
Зайцев младший усмехнулся, его старший брат неотрывно смотрел на него. Толик опустил голову, обхватив затылок ладонями, обопрясь локтями на колени. Смирнов, смотря куда-то в пустоту, кинул окурок в мусорку, так в нее и не попадя. Тот стукнулся о край и, сверкнув россыпью красных искорок, упал на землю и исчез во тьме ночи.
Все молчали. И каждый понимал, что думает примерно о том же, о чем и остальные.

4.
Первый своим голосом разорвал тишину Димыч:
- Серег, а так что было потом, в среду? Вчера?
- Я позвонил ему утром, едва проснулся. Он поднял трубку, и я сразу понял, что он уже боится… вспомнил, что натворил в прошлый день, и испугался… не зря.
Снова повисла невыносимая тишина, все, даже Шурик, ждали, что Сергей скажет дальше – он об этом еще никому не рассказывал. Димыч вдруг ощутил себя на месте Мертвельцева и вздрогнул. «Ощущение безвыходности, страх, стыд, ненависть к себе же, дикое одиночество. Неужели это происходит с Костей? С тем человеком, который когда-то был примером оптимизма для нас…»
- Я ему сказал, что он труп, и повесил трубку. А я был просто взбешен. Знаете, словно как после шока очнулся. Вчера вот этого, – Сергей показал на Шурика, – буквально на руках до дома нес, ничего не соображал. Пришли, я даже и не думал о Мертвельцеве, только о брате… а когда утром проснулся, знаете, словно действительно от шока отошел. Я просто понял, что произошло… что натворил мой лучший друг. Я взбесился… как сказал – позвонил ему и предупредил…
Он снова остановился. Провел рукой по коротко остриженным угольно-черным волосам, слегка прикусил нижнюю губу, будто не хотел говорить дальше.
- В школу вчера он так и не пришел. Я ждал его у входа с половины восьмого до девяти – он так и не появился. Ну… я в школу не пошел – мне было не до нее, сами понимаете… Когда я вернулся домой, то позвонил еще раз. Сказал, чтобы был вечером в шесть часов там же за гаражами. Он пришел…
Димыч удивился, почувствовав, что его сердце застучало быстрее, а в душу закрадывался страх, будто бы он сейчас был на месте Мертвельцева. Сергей рассказывал о том, что происходило вчера между гаражами, начал жестикулировать руками, а Димыч перестал его понимать и вообще слышать. Будто бы он вернулся в прошлое и взглянул на мир чужими глазами. То, что происходило вокруг, потеряло для него значение. Монолог Сергея предоставил ему возможность посмотреть на мир глазами Константина, словно в кино.
Шаг. Три удара сердца. Шаг. Три удара сердца. Шаг. Вздох. Шаг. Хаотичное биение в груди. Шаг. Выдох. Впереди гаражи, сокрытые тенью дома. Шаг. «Боже, что я наделал?». Удар сердца. Шаг. Вздох. «Я ведь дико напуган. Что я скажу? Что мне делать?» Удар. Шаг. Вот он, тот человек, который встал на защиту своего брата и теперь опасен. Выдох. Последний шаг. Последний различимый удар сердца – стук слился воедино. Последний вздох – все клетки онемели, кислород не нужен. Что происходит – не понятно. То ли драка, то ли разговор. Страх, стыд и злоба слились воедино и ослепили.
Димыч очнулся, он все еще на улице, сидит слева от Сергея и Толика, впереди на заборчике покачивается Шурик. В голове пронеслась фраза: «Я – наблюдатель». Он с удивительной ясностью осознал, что сейчас, глядя на притихшую тройку друзей, он этим и занимается – наблюдает за жизнью, за развитием событий и страданиями других людей.
Именно это и было его особенностью среди друзей – он не шел на поводу чувств. В нем всегда присутствовало стремление к размышлению, неспешному анализу событий.
Дмитрий осознал, что так и происходит с ним большую часть жизни – он наблюдает за жизнью, один за другим делая свои выводы. Он размышляет над событиями, но сам не так уж и часто является участником чего-то серьезного. И сейчас он вновь является лишь наблюдателем: он видит, как меняется человек, как меняется компания.
Но он ничего не делал, чтобы что-нибудь изменить, ему нравилось стоять в сторонке, не нарушая покоя своей жизни. Димычу нравилась своя тихая и размеренная жизнь, неспешные размышления. Он любил то, что в его жизни все оставалось неизменным. Та же школа, те же лица, улыбки, квартира, книги, компьютер, дневник.
Димыч дернул головой, согнав мысли, и оглянулся. Глянул на часы – девять вечера.
- Народ, все. Нам с Саньком пора домой, мама волноваться будет, я ж сказал, что только минут на сорок выйду, – сказал Зайцев Сергей и поднялся с лавочки.
- Подожди, – остановил Толик, – а что Мертвельцевым делать теперь? После этого…
Сергей замер на секунду.
- Не хочу, чтобы после того, что он натворил, он когда-либо появлялся среди нашей компании.
Димыч и Толик согласились с ним, дружно кивнув головой. Шурик спрыгнул с заборчика, отряхнул снизу куртку, накинул капюшон.
- Все, мы пойдем. Диман, пусть это будешь ты: сообщи Мертвельцеву, что его выходку мы не простим, и пусть в нашу компанию больше не суется, – последнюю фразу Сергей сказал чуть ли не с отвращением. Дмитрий кивнул, понимая, что этого сделать больше некому. Шурик Костю недолюбливает, Сергей ненавидит, а среди двух оставшихся Дмитрия считают самым дипломатичным. Братья попрощались с друзьями, пожав им руки, и скрылись в густой тьме. Дмитрий и Толик остались наедине, задумчиво глядя в пустоту.
Они сидели так около пяти минут, пока вдруг Толик не поднялся с лавочки.
- Не думал все же, что Костян может оказаться такой сволочью, – с грустью и ненавистью произнес он. – Ладно, я тоже побегу домой. Завтра в школе увидимся.
Толик пожал ему руку и пошагал прочь, его шаги гулко разносились между домами.
На небе ярко горели сотни хаотично разбросанных звезд, а сквозь кроны деревьев светила луна своим чистым, ледяным и колким светом. И снова вокруг – тишина. Не слышно гула машин – высокие и гордые дома удерживали почти весь техногенный шум. Лишь только из ближайшего окна дома, что
высился рядом с Димычем, доносился стук железных ложек о керамическую посуду и тихое бормотание старенькой супружеской пары.
Дмитрий выудил из пачки очередную сигарету и призадумался лишь на секунду, прежде чем прикурить. Колесико зажигалки высекло из кремния искры. Вспыхнуло пламя. В черное небо взвился дымок.

5.
Он в одиночестве шел по улице к себе домой. Вот уже вдали показался его дом, окошко его квартиры.
«Он больше не такой, каким был раньше. Нет улыбки, нет привычного смеха, неиссякаемого оптимизма. Будет ли он еще когда-нибудь таким же? Кто он сейчас? Агрессивный, необщительный человек. Чего только стоит его взгляд… пустые, выцветшие глаза… Станет ли он снова собой?»
Шаги Димыча гулко разносились по всему пустынному двору. Слева мелькала своими бесчисленными трещинами старая кирпичная стена. Справа проносились металлические гаражи, отгораживающие дорогу от детской площадки. И на улице – ни души. Люди уже давно спрятались в своих теплых квартирах и лениво сидели на диванах.
Димыч поднял голову и посмотрел на окна в доме, что высился перед ним. Он усмехнулся, подумав, что окна квартир – схема нынешнего общества. Вот горит одно окно – человек живет своей жизнью, готовит себе крепкий чай, застилает кровать. А этажом выше – другое окошко, в нем живет второй человек, спокойно просиживающий перед компьютером. И им обоим совершенно наплевать друг на друга, никого из них не волнует, что в данный момент делает другой, да и вообще существует ли этот другой. Все, что выходит за пределы стен, огораживающих небольшой человеческий мирок, перестает волновать самого человека, так как он этого не видит и это никоим образом на него не влияет. Все индивидуалисты, им нет смысла волноваться о чужой квартире и их жильце.
«Вот у человека на этом этаже одна проблема – сломалась машина. У соседа сверху другая – поссорился с женой. У соседа снизу третья проблема – подставил коллега. Четвертый человек, который живет в другом доме, и которого зовут Константином, погряз в депрессии и устал от жизни. И никого из них не волнуют беды соседа. И все их проблемы независимы друг от друга, так же как и жизни. Они все разные, их мировоззрения разные, поведение и характеры – все различно. Внутренний мир человека так широк, разнообразен. Вряд ли можно найти двух людей с идентичными характерами.
Он свернул направо по дороге. Сверху лампа в фонаре в беспокойстве мерцала, озаряя дребезжащим светом подъезды дома. Димыч вновь вспомнил о своем бывшем друге и осознал, что вовсе не злится на него за его поступок. Он с удивлением чувствовал, что в его душе просыпается жалость к человеку.
«Если только подумать, что происходит с Мертвельцевым. Он потерял всех своих лучших друзей. Он забросил учебу, серьезно скатился по оценкам, учителя стали его недолюбливать. Да что говорить про других людей? Достаточно только на него посмотреть, этот убитый взгляд, обреченная речь. И, судя по всему, никто не видит и не старается увидеть, насколько ему плохо в душе. Мертвельцев так одинок сейчас, и никто не подал ему руку помощи. Только Шурик попытался, но он сделал это, когда уже было поздно что-либо предпринимать. И ведь видно, по глазам понятно, как Мертвельцеву тяжело на душе.
Что насчет Шурика. Да, ведь он пострадал, но у него есть друзья и в себе он разобрался, его взгляд светлый, настрой все такой же оптимистичный. А Мертвельцев… ведь мне его жаль больше, чем Шурика. Именно потому, что он теперь одинок…»
Димыч осознал, что остановился у поворота к своему подъезду и, засунув руки в карманы легкой куртки, задумчиво уставился себе под ноги. Он поднял взгляд – перед ним был темный подъезд. Ввысь уходила мрачная громада здания, показывая стремление человека быть выше природы, что со временем казалась все более беспомощной перед человеком.
Прежде чем набрать код и войти в подъезд, Дмитрий глянул направо, на окно третьего этажа последнего подъезда. Он помнил, что там находится квартира Екатерины. Окно горело, в нем мелькала тень. Поднимаясь по лестнице наверх, в голове Смирнова промелькнула мысль: «А ведь она же тоже изменилась…»

6.
Константин поднял трубку с третьего гудка.
- Да! – кратко поприветствовал Мертвельцев, явно не желая говорить с кем-либо.
- Привет, – не смотря на сухость своего тона, Димыч все равно был рад говорить с Константином, хоть и при таких обстоятельствах. – Почему тебя в школе не было?
- Не важно. Что надо? – без каких-либо интонаций спросил собеседник.
- Есть дело. Надо поговорить. Не хочу по телефону, – прямо ответил Дмитрий.
- Хорошо. Где, когда? – все тем же безразличным тоном спросил Мертвельцев.
- Через тридцать минут. Во дворике за Машкиным домом, – слегка подумав, ответил Димыч.
Константин согласился и повесил трубку. Дима положил мобильный телефон на стол и, прикусив нижнюю губу, с беспокойством посмотрел в окно. Там еще было светло, а градусник оптимистично показывал пятнадцать градусов тепла. Безмятежный пятничный денек.
- Надеюсь, он все поймет правильно, – тихо прошептал Дмитрий. – Но, возможно, он уже давно все понял сам.
Спустя пол часа Дмитрий в одиночестве сидел на лавочке в скромненьком дворике, состоящем лишь из песочницы, качелей и двух скамеек. Дворик был окружен густым частоколом деревьев, на ветках которых день за днем появлялись все новые и новые листья. Снег исчез с улиц полностью, земля покрылась сочной зеленой травой. Зима наконец-то полностью оставила город, по прогнозам погоды с каждым днем будет становиться все теплее. Димыч уже чувствовал весну – запах стал другой, он наполнился тысячами новых ароматов, что умерли зимой. Это запахи природы, травы и листьев.
Вдалеке послышались чьи-то шаги по асфальту, затем по гравию. Из-за деревьев показался Мертвельцев. Он шел своей привычной походкой – руки засунул в карманы темных джинсов, угрюмо опустил голову. Дмитрий с интересом отметил про себя, что куда-то делась бело-красная ветровка, с которой он раньше не расставался в теплую погоду, и на смену ей пришла строгая черная кожаная курточка. «Солидно выглядит. Он кажется еще более серьезным», – подумал Дима.
Константин остановился перед другом, тот протянул руку, но Мертвельцев проигнорировал приветствие. Дмитрий бровью не повел и опустил руку, спокойно глядя на бывшего друга.
- Ну, так что было надо? – тихо и с неприкрытой неприязнью спросил Мертвельцев.
Димыч думал, как сам теперь относится к нему. Глядя на его черную кожаную куртку, прилизанные волосы, ледяной взгляд, он понимал, что теперь Мертвельцев ему неприятен. Нет больше веселого Кости, который был Дмитрию почти как брат, теперь вместо него просто скользкий тип, который недавно так жутко обошелся с человеком, что попытался протянуть ему руку помощи. И Дмитрию было жалко бывшего друга, который и не представлял, что его ожидает такая судьба.
- Серега, Шурик и Толян попросили меня передать тебе кое-что. Думаю, ты уже сам догадываешься? – спокойным и ровным тоном сказал он.
- Говори сам, не тяни! – с раздраженными нотками отсек Мертвельцев.
- Короче. Думаю, ты понимаешь, что после того, что ты вытворил, ты больше не будешь в нашей компании, – Димыч тут же заметил, буквально на мгновение, что что-то во взгляде Константина изменилось. Словно постепенно врастающая в лицо маска ледяного спокойствия на секунду исчезла, показав истинные чувства – грусть, дикое желание просто-напросто заплакать. Но маска вернулась вновь, запрятав чувства глубоко в его душе. И там, в уголке его сердца эта боль, злоба на самого себя – все копилось и копилось, с каждым днем все сильнее скребя душу. Дмитрий с ужасом представил, чем все может закончиться, когда он не выдержит, и чувства выплеснутся наружу. «Что с ним будет, вдруг он что с собой сделает?» – задал сам себе вопрос Димыч.
- Да понял я уже. Мне параллельно, – резко и слегка грубовато произнес Константин. – Это все?
- Ага. Они ничего больше не просили передавать тебе.
Мертвельцев повернулся и уже почти пошел прочь, как вдруг остановился. Димыч внимательно следил за ним. Константин повернулся обратно к бывшему другу, было видно, что он что-то хочет сказать, но не может. В итоге он произнес уже не таким холодным тоном:
- Зажигалка есть?
Димыч достал ее из кармана и протянул Мертвельцеву, тот прикурил и вернул зажигалку обратно. Но сам не ушел, а остался рядом с бывшим другом и смотрел куда-то в сторону. Подул прохладный ветерок, унося сигаретный дым прочь.
- Жаль, что так получилось, честно. Я не хотел. Не поверишь, но я жалею о том, что натворил. Не могу извиниться перед ним… то ли из принципа, то ли просто стыдно. Я же тогда не в себе был, выпил слегка…
Дмитрий молчал и с удивлением смотрел на внезапно разговорившегося Константина.
- Не хотел я этого делать. Я себя не контролировал… и вот в итоге закончилось все этим. Эх, подставил я вас. Вы меня, наверное, нормальным человеком считали, а я так себя повел.
- Может, мне поговорить с народом? Ты же сожалеешь, они должны понять, – вдруг с пониманием произнес Дима.
- Нет, не надо. Я уже не такой… Не хочу разочаровывать вас снова. Правда, не надо… мне сейчас, наверное, лучше побыть одному. Не представляешь, как мне сейчас хреново. Все дела пошли под откос, всех друзей и самого себя разочаровал, в школе перестал все делать, дома опять с матерью поссорился… черная полоса. Вот даже просто – иду по улице, смотрю по сторонам и понимаю, что приелось мне все это! Все эти лица, эти старые троллейбусы, эта одна и та же дорога, по которой я езжу в школу. Те же самые дома, учителя, все те же слова, те же крики на уроках. Все это приелось, устал от всего этого! Шел вот недавно в школу – мне просто кричать хотелось, когда я видел ту же самую картину. Дорожка, поворот, заборчик, деревья слева и справа, калитка, эта коробка, что школой называют. Мне кричать хотелось, понимаешь? Я устал так жить! Все однообразно, все серо… и все это я уже ненавижу. Такое чувство, что я просто не могу найти себе места в этой жизни… а ведь когда-то все это нравилось, меня как раз привлекало то, что ничего не меняется. Но, кажется, я понял, что это не мое…
Дмитрий заворожено слушал Константина, не веря своим ушам. Он никак не ожидал, что он откроет перед ним свою душу и расскажет буквально самое сокровенное. Голос Кости изменился, он был тихим, иногда подрагивающим, неуверенным, задумчивым – не следа от былого ледяного тона.
- Как я устал от всего этого… хочется хоть чего-то нового. Хотелось отойти от этого мира хоть ненадолго, забыть обо всех проблемах. Вот и решил, что самым легким выходом будет просто выпивка… хотел – получил нового. Помимо всего прочего меня теперь по ходу вся школа недолюбливает. И что мне делать дальше? Наверное, действительно стоило бы извиниться, снова влиться в компанию… да только что было бы дальше? А да было бы то же… ведь я снова начал бы жить той же самой приевшейся жизнью. Я не знаю, что мне сейчас делать…
Димыч не знал, что ему ответить – он просто не ожидал, что эта встреча приобретет такой оборот. Он молчал, слегка прикусив нижнюю губу, и смотрел на Константина. Тот качал головой, словно бы продолжая говорить: «Не знаю, что делать дальше, не знаю…». Поднял взгляд. Глубоко затянулся сигаретой и выпустил густой дым через нос. Сел на скамейку недалеко от Дмитрия. Снова затянулся, но больше ничего не говорил.
- Костян, – начал говорить Дима, но его тут же с легкой и грустной усмешкой перебил Мертвельцев:
- Да не, Диман, ты не парься из-за меня. Я тебя не хочу загружать. Считай, что я только что говорил сам с собой. В себе разобраться могу только я сам, ты тут не при чем.
- Нет, ну послушай…
- Я тебе уже сказал: не напрягайся. Все равно, сам понимаешь, это бесполезно. Спасибо, что выслушал, мне этого достаточно… ты из-за меня не напрягайся… сам как-нибудь выкручусь.
- Надеюсь, – коротко ответил Дмитрий, достал из пачки сигарету и закурил. Однако после первой затяжки понял, что сегодня больше не хочет, и выбросил начатую сигарету в урну.
Где-то вдали лаяла собака, были слышны приказы хозяина. Вдали раздался гудок машины. На верхушке одного из деревьев чирикала стая воробьев. В растущей листве шумел теплый ветерок. Но ни единого человека не было видно вокруг. Только во дворике с грустным лицом сидел Константин, который раз думая о своей жизни. А рядом стоял Дмитрий, задумчиво наблюдая за ним.

7.
Перед ним мерцал монитор компьютера, а он смотрел в сторону, не обращая внимания на то, что там ждет ответа сообщение от Сережи. Он не думал ни о чем, лишь пустым взглядом уставился в какую-то точку на ковре. Он откинулся на компьютерном стуле на спинку, почесывая подбородок большим и указательным пальцами.
Он окинул комнату взглядом и слегка улыбнулся, осознав, что, в отличие от Константина, полностью ощущает то, что нашел свое место в этой жизни. Смотрел на родную мебель, которая стояла в его комнате с самого детства, и улыбался, словно это был родной человек. Вот шкаф, на котором висит календарь девяносто седьмого года, и его Димыч не снимает только потому, что ему нравится эта картинка – силуэты зданий на фоне заката. Вот стойка с дисками, которой уже около четырех лет. Вот шкаф со стеклянными дверцами, который заполнен его любимыми книгами… а где-то среди этих книг лежит его детская тетрадочка со стихами. Все родное, все это – уютный уголочек бесконечного мира, в котором он пригрелся.
Зазвонил мобильный телефон, Дмитрий поднял трубку.
- Да? – произнес он, глянув на монитор.
- Привет, Димочка! – с шутливыми нотками в голосе говорила какая-то девочка на том конце провода.
- Хм… привет. Я тебя не узнаю, ты кто? – подозрительно спросил он.
- Да ты чего, это же Катька из тысяча шестисотой школы! В соседнем подъезде жила! Мы же еще с тобой позавчера вечером встретились, когда ты спешил куда-то.
- А, ты? Не узнал, извини. У тебя голос какой-то другой. Привет, Кать! – радостно сказал Дима.
- Ну, ты как там поживаешь? Мы что-то давно не общались. Забыл меня совсем? – шутя, спросила Катя.
- Да нет, ты чего? Не складывалось как-то тебе позвонить или пересечься, – оправдывался он. – Может, пойдем, выйдем, погуляем? Давно не виделись, расскажешь, чего у тебя нового.
- Давай. Где, во сколько?
- Хм. В Центральном парке через час… Хотя, нет. Лучше давай просто у тебя во дворике, ты же теперь не здесь живешь? У тебя во дворике минут через сорок…
Он договорился о встрече, попрощался, повесил трубку. Дмитрий попытался вспомнить, как познакомился с Возрожденской, но это выпало из памяти. «Быть может, полистаю дневники, авось там записал», – подумал он. «Точно помню, что мы совершенно случайно познакомились».
Они были знакомы уже около двух лет, но последние время Дмитрий ее почти не слышал – где-то месяца полтора назад он ей еще названивал, но она не брала трубку. Он недолго ломал голову, куда она запропастилась, но в итоге пришел к выводу, что Катя о нем просто забыла. «Однако, как я вижу, это не так… интересно все же, почему она не брала трубку тогда, а сейчас сама звонит? Странно. И голоса я почему-то не узнал. Она же, но что-то в голосе было не так…»
Димыч усмехнулся, выключил компьютер, так и не ответив на сообщение Сергея. Пошел к шкафу, накинул стандартную уличную одежду – светлые джинсы, темно-зеленая майка и распахнутая черная рубашка. Попрощался с матерью и вышел на свежий воздух.
Спустя сорок минут Дмитрий стоял у подъезда и ждал, пока подруга выйдет на улицу. Он ее не видел уже около двух месяцев, но он четко помнил, какая она была в последний раз. Потускневшие синие глаза. Прямые каштановые волосы были чуть ниже плеч. Длинные ногти покрашены черным лаком. В одежде преобладает черный цвет – только каблуки были красными.
Дмитрий помнил, насколько она депрессивный человек. Они хорошо друг с другом общались, поэтому девочка его особо не загружала своими проблемами, но Димыч почти видел ее насквозь. Сквозь ее улыбку, что и без того редко появляется на ее лице, он все равно видел, как тяжело ей на душе, но ничего изменить не мог – не знал, как. Он знал, как к ней относятся в школе и что у нее есть проблемы в семье, но она ему этого не говорила никогда.
И Димыч понимал, что нужен Кате как друг, поэтому с ней и продолжал общаться около двух лет. Смирнов замечал, что всякий раз, когда Катя видела его, у нее поднималось настроение. Ему нравилось чувствовать, что кому-то нужен.
Кодовый замок на двери запищал, дверь открылась, Дмитрий вышел из задумчивости, поднял взгляд. Вышла Екатерина Возрожденская, и на секунду брови Димыча удивленно поднялись.
- Привет! – радостно воскликнула Катя, когда увидела своего друга. Чмокнув Диму в щеку, она чистым взглядом посмотрела ему в глаза. Ясные синие глаза игриво блестели.
- Привет, – стараясь не показывать того, что он удивлен до глубины души, ответил Дмитрий и улыбнулся. Он не мог поверить своим глазам, когда понял, как сильно изменилась девочка.
- Пошли во дворик, как ты и хотел, – сказала Катя и повела его туда.
Они перешли небольшую дорогу, вышли во двор, сели на спинку лавочки и поставили ноги на постеленные на сиденье газеты. Дмитрий потянулся за сигаретой, но, подумав, опустил руку.
- Ну, так как ты? – с чистой улыбкой и от всего сердца спросила Катя. – Все так же? Ничего нового, продолжаешь писать дневник, не ходишь на стрелки и куришь легкий Честер?
- Ну, в общем-то, да… Думаю только, что бросать буду. Хоть мне родители и разрешают, но все же… Слушай, а чего это ты переехала вдруг?
- Ну, сложилось так… Очень хорошо сложилось, теперь снова живу с родителями, – довольно сказала Катя. Дмитрий заметил, что улыбка не была вымученной, как это когда-то было. Она была настоящей.
- А почему парочку месяцев назад ты вообще куда-то пропала, не отвечала на звонки и сообщения?
- Ну… я в больнице была, – слегка тише произнесла Екатерина.
- О, как! Как ты туда попала? – удивленно спросил Смирнов.
Димыч заметил, что она хотела что-то сказать, но передумала, на мгновение нахмурившись. Почесала левую руку сквозь легкий светло-розовый свитерок.
- Да так… сломала руку, – Катя отвела взгляд, задумалась.
Дмитрий отошел от глубокого удивления и теперь понял, что же в девочке так изменилось. Светло-розовый свитер, аккуратные светлые джинсы. «Она в корне сменила стиль. Нет черного цвета. И, черт возьми, она же покрасилась!» Волосы теперь были русыми и стали заметно длиннее. «Что же с ней произошло?» – гадал удивленный Димыч.
Он чувствовал, что Катя теперь другая. Нет больше никакого депрессивного настроения, он смотрел на эту девочку, и ему просто хотелось улыбаться, глядя в ее ясные синие глаза. Дмитрий понимал, что теперь улыбается сам, лишь только находясь рядом с ней. «Неужели она наконец-то разобралась в самой себе?» – он был безумно рад за нее, снова проснулось то странное ощущение, когда хочется и смеяться и плакать одновременно. Но он лишь улыбался.
- Да, я немножечко сменила стиль, – сказала Катя, увидев, как Дима удивленно ее разглядывает. – Уж больно мрачно смотрелись на мне все эти темные тона. Когда сменила весь гардероб, я потом решила еще покраситься. В следующий раз, когда холоднее будет, надену свою новую курточку и покажу тебе – я сама в восторге от нее.
- Тебе длинные волосы больше идут, – заметил Дмитрий, и она лишь смущенно улыбнулась.
Они помолчали, глядя друг на друга. Вскоре Дмитрий спросил:
- Что же тебя так изменило? Ты ведь совсем другая стала…
Катя задумалась, посмотрела куда-то в сторону, молчала. Дмитрию казалось, что она знает ответ, но не может его сказать. Она прикусила нижнюю губу.
- Я просто стала больше ценить жизнь, которой я раньше так… бездарно распоряжалась.
Димыч улыбнулся, но понимал, что это не весь ответ, и больше она не скажет. Катя снова почесала левую руку, после чего лениво потянулась.
- Пойдем, что ли, куда-нибудь? Посидели немного, теперь и погуляем, – Дмитрий заметил, что ее голос действительно изменился, потому он ее по телефону и не узнал. Голос стал более мягким.
- Давай, пошли, я не против. Зайдем еще куда-нибудь, я дико хочу есть, – произнес Дима. Он потянулся за сигаретой, но вновь задумался, и рука снова опустилась.

8.
«21 апреля, 2005 год»
Напечатав заглавие в дневнике, он оторвал взгляд от монитора. Слегка подумав, он встал с компьютерного стула, пришел на кухню, включил электрический чайник. Пока вода в нем медленно нагревалась, Дмитрий стоял у окна, задумчиво глядя на дом напротив. Был уже поздний вечер, город погружался во тьму, окна в домах один за другим гасли. А он еще не хотел ложиться, не смотря на довольно позднее для него время – ему еще хотелось написать запись в свой дневник, что вел в интернете практически каждый день. Ему хотелось оформить все свои мысли, которые скопились у него в голове со среды, когда он узнал о поступке Мертвельцева. Застучали клавиши.
Вскипела вода в чайнике, щелкнул выключатель. Звякнула чашка, когда Дмитрий вытащил ее из шкафчика. Зашуршала коробочка с чаем в бумажных пакетиках. Полилась вода. Взвился вверх водяной пар. По коридору разнеслись шаги Димыча. Хлопнула дверь его комнаты. Скрипнул стул. Стукнулась чашка о стол. Почесав затылок, мальчик вернулся к дневнику.
«Интересно, я давно замечаю, что только и делаю в своей жизни, что наблюдаю за другими, безмятежно попивая при этом теплый чаек. Интересно, а хоть что-то я в своей жизни сделал, кроме того, что лишь так уютно в ней устроился?..
Да, в общем-то, не об этом хотел сейчас отметить. Еще в среду в голове начали назревать какие-то мысли, а вчера уже вообще запутался. Интересное происходит вокруг меня, смотрю – чужие жизни меняются просто в корне.
Раньше довольно часто замечал здесь об одном своем лучшем друге – Константине Мертвельцеве. Всегда писал о нем только положительные строки. Мол, хороший человек, добрая душа. Улыбка никогда не спадает с его лица. Последнее время о нем вообще не упоминал, потому что не хотелось о нем думать… он стал совершенно другим человеком»
Дмитрий откинулся на стуле, задумался. Отпил немного все еще горячего чая.
«Около месяца назад он начал меняться. Где-то в середине марта, когда сидели в императоре, что на перекрестке недалеко от школы, он сорвался, чуть ли не кричал… повода мы так и не поняли, не спрашивали. Затем с каждым днем становился все хуже, грубее… И в конце концов, что вижу? Угрюмый человек и с убитым взглядом, отвечает грубостью на любое обращение к нему – невыносимый человек, особенно, учитывая то, что он натворил во вторник.
Долго я ломал голову над тем, что же так на него повлияло, пока он мне сам не рассказал. Позавчера пересеклись с ним – мне надо было ему кое-что от компании передать на словах. Он разговорился, рассказал мне. Говорил, что просто устал от такой однообразной жизни, от одних и тех же лиц и событий».
За дверью послышались шаги, Дмитрий оторвал взгляд от экрана.
- Спать ложись, уже половина одиннадцатого! – не заглядывая в комнату, сказала мать из коридора.
- Угу, – тихо сказал он и снова повернулся к монитору. Застучали клавиши.
«Удивительно, как чувства сильно влияют на человека. Он впал в депрессию, она затянулась, продолжая усугублять его положение, и теперь постепенно становится его повседневным состоянием. Может, сейчас он стал именно таким, каким он был внутри? А все его шутки и улыбки были лишь маской? Так или иначе, за последнее время я понял, насколько он неоднозначный человек…
Ведь с одной стороны я помню, я привык к его оптимизму, я любил его почти как брата тогда.
Его поведение сейчас вызывает неприязнь, почти отвращение. И как-то память о том, каким он был, совсем не спасает. Неужели он оказался таким слабым человеком, что лишь навязчивая мысль о том, как приелась жизнь, так его убила?
И одновременно так жаль его… жаль Константина, который не подозревал о такой судьбе»
Дмитрий почесал подбородок и снова вернулся к тексту.
«Я бы не вспомнил к этому времени о Катьке Возрожденской, если бы случайно не встретился с ней в четверг на улице. О ней я здесь почти не упоминал. Познакомился с ней во дворике, случайно. Мы жили когда-то в одном доме, подъезд лишь соседний. Общаемся года два… ее жизнь тоже внезапно для меня изменилась. Она словно поменялась ролями с Костяном. Была когда-то депрессивной, мрачной, не очень разговорчивой девчонкой. Со мной общалась нормально – по ее словам я был почти единственным ее другом. И ведь тогда она была такая же, как Мертвельцев сейчас. Быть может, ее мрачный стиль ей и шел, но с депрессивным человеком не всегда приятно общаться.
Она так и не ответила толком, из-за чего она так изменилась. Катя стала такой же, как и когда-то был Костян. Позитивная, улыбчивая… а эти глаза! Ясные, проницательные синие глаза! Чистый смех, легкая походка, чистосердечная улыбка – все это просто греет мне сердце. И заводит в тупик…
Просто однажды пропала на два месяца. Говорит, сломала руку. Потом ни с того ни с сего вдруг переехала обратно к родителям. Почему-то об этом она особо не рассказывала.
Что же так ее изменило? Быть может она точно так же, как и Мертвельцев, устала от однообразной, мрачной жизни, взяла себя, наконец, в руки? Или все это – просто-напросто наш переходный возраст, когда личность может меняться в корне без особых причин, лишь из-за какого-то толчка на подсознательном уровне?»
Димыч снова оторвался от экрана, перевел взгляд за окно. Он думал о том, насколько интересен переходный возраст у подростков. Вернулся к записи.
«Переходный возраст… в это время мы в поисках, не знаем, к чему притереться. Мечемся от одного к другому, ищем свое место в жизни, внезапно сорвавшись с бывшего. Это такое время, когда поступки порой не поддаются логическому объяснению. В это время мы не можем ничего понять до конца… это время тяжелое, когда происходит окончательное становление личности. Зато когда мы находим свой уголочек, уютное гнездышко, мы счастливы по-настоящему. Мертвельцев, Возрожденская… да и не только в них я замечаю этот период, когда душа чего-то ищет, а найти не может.
Хм… Костя и Катька – какие же они разные сейчас. И до этого – полные противоположности. Она – мрачная, он – оптимистичный. Теперь Катя – оптимистичная, Костя – мрачный. Возрожденская нашла свое место в жизни, Мертвельцев – только сорвался с него и теперь затерялся в дебрях своей души. Но и он скоро найдет свое, окончательно устроится в жизни на долгое время… только надо подождать, и он обретет свое счастье. Наверное, я уверен в этом».
- Все! – выдохнул Дмитрий и сохранил запись. С удивлением посмотрел на не характерные ему развернутые рассуждения и удивленно приподнял брови. Он выпил до капли уже давно остывший крепкий черный чай, поставил чашку обратно на стол, откинулся на стуле, не чувствуя ни малейшего желания ложиться спать.
«А замечу ли я свой переходный возраст? Будет ли он у меня вообще, или, быть может, я уже нашел свое место в жизни? И что будет со мной?» – подумалось Дмитрию, как вдруг он ощутил, что думать о себе ему намного труднее, чем наблюдать за друзьями и рассуждать над их поступками. Димыч глубоко вздохнул, поставил очередную песню на проигрывателе в компьютере, увеличил звук, и из колонок зазвучали Scorpions.

9.
Смирнов застегнул куртку повыше, нажал на кнопку, раздался пронзительный писк – дверь отперта. Он толкнул ее от себя, вышел на улицу. Непроглядная темень, прохладный и тяжелый воздух. Димыч поднял голову – небо казалось абсолютно черным, он не заметил там ни единой звезды. Где-то вдали сквозь тучи пробивался ледяной лунный свет, обрамляющий рваные края облаков мертвенно-белым свечением. Мир не казался притихшим, Димыч лишь чувствовал, что нечто тревожное витает в воздухе, заставляя сердце стучать слегка быстрее, пробуждая чувство безнадежности.
Дима посмотрел на часы – пятнадцать минут двенадцатого. Он сказал матери, что погуляет около часа – ему очень хотелось продышаться свежим воздухом полной грудью, пока вновь не наступило учебное время. Дмитрий, засунув руки в карманы, где в правом лежал мобильный телефон, а в левом – связка ключей и пачка легких сигарет, двинулся вперед по дороге. На автомате остановился на повороте, внимательно вгляделся во дворик, убеждаясь, что никакой опасности пока что нет. Перевел взгляд на темный уголок между гаражами – лишь какая-то собака дремала в одиночестве, угрюмо свернувшись калачиком. Одинокое, брошенное существо… которого вырастили в неволе, а потом выбросили на улицу, так и не научив, что же делать с подаренной свободой и как жить в одиночку.
Он нахмурился, продолжил идти по дороге, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся в округе. Где-то недалеко громко плакал ребенок, его плач звонким эхом отражался от зданий. С перекрестка постоянно доносились гудки машин. Где-то с громким хлопком рванула петарда, и вслед за взрывом последовал смех. Тихий стук кроссовок Дмитрия о сухой асфальт.
Мальчик огляделся, чувствуя, как в воздухе постепенно нарастает эта беспричинная тревога. Он чувствовал, будто что-то давило на его сердце, не мог понять, от чего. Из-за угла показалась молоденькая мамаша с сыночком, которого она тащила за капюшон. Ребенок плакал, бил своими жалкими кулачками мать, кричал, что не хочет никуда идти, что хочет остаться дома и больше не может таскаться с мамой по глупым магазинам. Мать сурово прикрикнула на мальчишку, он замолк, лишь слезы продолжали блестеть в глазах. Молодая мать, которой на вид едва можно было дать двадцать лет, была увлечена своими покупками, ими уже были забиты три больших пакета в ее правой руке. Она даже и не представляла, что на дворе уже почти половина двенадцатого ночи, а четырехлетний ребенок валится с ног от усталости и всего лишь хочет поспать. Все, чего хотела девушка – так это купить себе весь список вещей, который она составляла сосредоточеннее, чем придумывала подарок мужу. Был виден самодовольный взгляд в ее глазах, словно она гордилась тем, как красиво сумела заткнуть рот несчастному ребенку, что теперь покорно шел за ней, понуро опустив голову.
Димыч молча проследил за ними взглядом, когда мамаша прошла мимо него. В голове было пусто, все мысли он выплеснул в дневник, он не мог думать ни о чем.
Он вышел со дворов на улицу, ярко освещенную тысячами фонарей, фар, окон. Людей почти не было, лишь только изредка проходили мимо него одинокие прохожие с усталыми и недовольными выражениями лиц, по которым было видно, насколько им не хотелось вставать на следующий день в шесть утра и снова тащиться на работу.
- Да я уже устал от таких отношений, все, Марин! Я тебе уже все сказал, чего ты так смотришь? – повысив голос, говорил парень своей девушке. Парочка шла позади Дмитрия.
- Но, Ванечка… пожалуйста, не говори так! Что тебе не нравится? – тихо, почти сквозь слезы говорила Марина. Парень что-то раздраженно прошептал, а потом сказал со злобой:
- Я тебе уже говорил это! Всегда тебе говорю, сколько раз уже можно повторять одно и то же?
- Не кричи, успокойся, пожалуйста! – с мольбой в голосе говорила Марина.
- Все, отвали от меня. Забудем друг друга! Все! – тихо и серьезно сказал парень. – Отвали! Не трогай меня!
Голосов больше не было слышно, шаги остановились. Дмитрий некоторое время погодя оглянулся назад – девушка стояла в одиночестве, закрыв руками лицо. Молодой человек стоял посредине дороги и ждал момента, когда можно было бы перебежать на другую сторону.
Машин стало меньше, парень резво проскочил на другую сторону и скрылся во тьме дворов. Димыч снова перевел взгляд на девушку, и его сердце дрогнуло от жалости, до того она казалась несчастной.
На Димыча нахлынула грусть, он чувствовал всем телом эту тревогу, что продолжала витать в воздухе. Он ощущал, как ослабели руки и ноги, как по всему телу чувствовались тысячи уколов миниатюрными иголками, как захлебывалось сердце. Он ничего не мог с собой поделать: оглядывался вокруг, на мрачный эгоистичный мир – и хотелось кричать от боли. Дима глубоко вздохнул, пытаясь подавить желание закричать.
Он свернул по дороге. Где-то недалеко раздался глуповатый гогот подростков. Это отвратное ржание, вой во все горло, заставил Дмитрия поежиться от отвращения. «А когда я в компании, я могу быть таким же?» – он вдруг почувствовал стыд. «Неужели на меня тоже могут смотреть с отвращением? Неужели, смотря издалека на меня в компании, где есть хоть одна бутылка пива, люди с неприязнью морщатся?» Дмитрий с грустью усмехнулся.
Он вошел в круг света от фонаря, как тут же в двух шагах от него ощетинилась кошка и, сорвавшись с места, пулей унеслась прочь. Там, где она только что была, были разбросаны перья. В центре лежал голубь.
Димыч с екнувшим сердцем отвернулся. Вокруг было темно. Темное небо, на котором не видно звезд. Мрачные громады зданий уходили ввысь. Тревожная тишина повисла вокруг. Все замерло. Черные кроны деревьев в безмолвной мольбе тянулись к небесам.
«А ведь… мир вокруг кажется мрачным тогда, когда обращаешь внимание только на мрачное», – вдруг пронеслась мысль в его голове. «Зачем же я сейчас замечаю только мрачное?» – успокоившись, подумал он. Он чувствовал, как отлегло от сердца, попытался улыбнуться.
Приближался его дом. Вот его подъезд.
С удивлением для самого себя он вдруг снова подумал о друзьях.
«Если подумать, то Возрожденская все-таки нашла свое место в жизни, теперь она счастлива. Когда-нибудь и Мертвельцев обретет счастье, обязательно. Сейчас он в душевных исканиях, но позже, так или иначе, он найдет свое место в жизни. Быть может, оно нам, его друзьям, и не понравится, но ведь главное, чтобы он в душе был счастлив. И он будет счастлив, со временем. Я уверен. Надо только подождать…»
Дмитрий, наконец, окончательно успокоился за друга и открыл входную дверь.

7 глава
Она и он

1.
На улице гулял ветер, он клонил немощные деревья близко к земле, срывая с них слабенькие молодые листья. Он дул редкими и сильными порывами, резко вздымая вверх с земли пустые пакеты и старые газеты. Ветер поднимал в воздух тучи песка, закручивая его, словно миниатюрное торнадо. Он резкими порывами вдавливал стекла в оконные рамы и снова резко отступал обратно.
Небо было застлано облаками, но тут и там виднелись светлые участки – солнце ярко светило сквозь тучи, обрамляя их золотым свечением, словно короной. Тени густых облаков стремительно пробегали по городу, и он то погружался в сумрак, то заливался ярким светом припекающего майского солнца.
Но народ пригрелся под теплым солнышком, несмотря на резкие порывы ветра, норовящего сбить прохожих с ног. Маленькие детишки, пока их родители не входили в комнаты, вставали в квадратик солнечного света на полу, растягивали руки в разные стороны и, закрыв глаза, ощущали, как солнце их согревает. Отдыхающие в спальнях матери переворачивали книги обложкой вверх и клали их на колени, поворачивали лицо к солнцу и, зажмурившись, широко улыбались.
Майское утро. Многие люди только еще лениво просыпались, скидывали одеяло и прятали ноги в мягкие тапочки. Шаркали по коридору к ванной комнате и, закрыв жаждущие сна глаза, чистили зубы. Тысячи красных рамочек передвигались на календарях, повешенных на стены, шкафы и двери, на следующую дату, последнюю на этой неделе – пятое мая.
Улицы были практически пусты. Где-то по дорожкам вокруг дома пробегал дедок или бабка в спортивной форме, они явно не желали принимать клеймо немощной старости. Где-то среди деревьев в парке собака вела за собой на поводке своего хозяина, прогуливая его на свежем воздухе.
По дорогам изредка проносилась одна-другая иномарка. Жужжали троллейбусы, гремя по асфальту заземляющими железками, что висят перед передними колесами. Лениво чирикала среди веток кустарника стайка воробьев, словно каждая очнувшаяся ото сна птичка говорила: «Доброе утро», а остальные чирикали: «И тебе», «И тебе!», создавая умилительный хор городской природы.
По пыльному тротуару шла девочка. Ее русые волосы мило развевались по ветру. Ясные синие глаза поблескивали в солнечном свете. На устах – легкая, беззаботная улыбка. Неспешной и спокойной походкой девочка шла вдоль улицы, слева от нее иногда проносились машины, равномерно гудящие своими двигателями. Она прошла мимо четырех больших идеально отполированных окон ресторана со скромным названием «У Императора». Здание, полностью принадлежащее этому заведению, осталось позади.
Девочка поправила на плече лямку скромной дамской сумки, в которой лежал лишь мобильный телефон, кошелек, ключи и немного косметики. Она заправила налезающую на глаза челку за ухо и безразличным взглядом скользнула по рекламе на троллейбусе.
Время неуклонно приближалось к концу учебного года, и Катя с каждым днем все больше и больше понимала, насколько сильно она любит свою школу. Даже не столько друзей или процесс обучения, сколько то умиротворенное состояние, что поселяется в ней каждый раз, когда она входит за стенки здания. В школе она понимала, что находится в своей стихии – безмятежная и равномерная жизнь. Даже грядущие экзамены в конце месяца не портили ей настроения. Не смотря на то, что до девятого класса она никогда добросовестно не делала домашние задания и никогда не пыталась понять хотя бы какую-нибудь тему, она была уверена, что без труда сможет сдать все экзамены.
Екатерина едва заметно улыбалась. Легкая походка, плавные движения. В белой курточке и среди мягкого света недавно взошедшего солнца она казалась ангелочком. «Словно ангел!» – проносилась мысль в голове у проходящей радом с ней бабушки, неизвестного поэта на том конце улицы, задумавшегося на перекрестке водителя…
Непринужденная улыбка освещала путь в ее жизни, помогала оптимистично смотреть на вещи. За это друзья ее и любили, им нравилось видеть, что в сгущающейся атмосфере перед экзаменами есть хоть один человек, чья улыбка не угасает. Им нравилось понимать, что если у них будет плохое настроение, то всегда есть человек, про которого знаешь: беззаботная улыбка поднимет его, она будет маяком во тьме. И все знали, что недавно ненавидели Катю, но никому это больше не было важно. Даже Егор, что некогда был инициатором той злопамятной драки, стал уважать Возрожденскую. Он стал уверенным в том, что на Катю всегда можно положиться, и она стала надежным человеком.
Катя поняла, за что в классе все ценили Егора, она осознала, что, несмотря на агрессивный характер, он всегда честен и любит справедливость. Она стала чувствовать, что от всего сердца любит весь свой класс, каждого человека, видит во всех душу. Она полюбила Егора, Артема, его друга и даже Василия, «ботаника» класса. Она стала с ним больше общаться и поняла, что в любом, даже самом неприглядном и скучном человеке при желании можно найти те черты, что будут близки к сердцу.
Ей хотелось смеяться, хотелось летать. Забыла время, когда хотелось кричать. Она не помнила, что когда-то ненавидела себя, то время ушло в прошлое и забылось.
Сзади послышались активные шаги, чьи-то ботинки четко вымеренным ритмом стучали об асфальт. Какой-то смутно знакомый ей мальчик в черной кожаной куртке и темных джинсах обогнал ее и, лишь на секунду безразлично оглянувшись, ушел вперед, оставляя за собой длинный след сигаретного дыма.

2.
Он оглянулся на девочку, а в голове непроизвольно пронеслась мысль: «Словно ангелочек…». Повернул голову вперед и прибавил шагу, угрюмо опустив голову. Ему хотелось как можно быстрее добраться до назначенного места встречи с другом, услышать легкий «пшик!», увидеть прозрачный дымок из горлышка бутылки, услышать слабенький звон стекла о стекло и произнести тост. Ему не терпелось забыть обо всех своих невзгодах, наплевать на свои переживания, на свои чувства и мысли – хотелось просто забыть обо всем, даже про то, что он сам существует. Хотелось на время исчезнуть из этого затхлого мира.
Он, оглядываясь вокруг, видел черно-белый мир. Тряс головой, протирал глаза – не мог увидеть в нем ничего цветного, будто ему выжгли зрение. Только черно-белые тона. Серое небо, серые стены домов, черные глазницы окон. Серые облака, серый пыльный асфальт, белое солнце среди пыльных небес. Серые груды ржавого железа, белые лица, черные пиджаки, белые платьишка.
«Куда делся цвет? Он есть?» – проносилась одинокая мысль в пыльной голове. Дул сухой воздух, гоняя по ветру песок. Гнулись черные деревья, безжизненно падали листья. Все было сухо, по ссохшейся земле шли трещины, асфальт звенел, жестяные крыши домов нудно гудели. Тихо, едва слышимо шипел песок на раскаленных железных гаражах. Нет голосов, только набор звуков. Нет цвета, только оттенки черного. «Моя жизнь – лишь немое черно-белое кино. Тут и не нужны слова, чтобы описать эту жизнь», – думал мальчик, глядя на серый и безликий парк.
Мертвельцев Константин – так его зовут. О нем многие говорили, что его фамилия говорит за него: он мертв, уже давно погиб в душе. Лишь единицы говорили по-другому: он еще только умирает.
Костя кажется худым, он бледен. Карие глаза мутные, словно в них туман. Одноклассники смотрят на него, и у них возникает ощущение: ему противно все. Брови нахмурены, он постоянно отводит взгляд, если с ним кто-то заговорит, словно видит что-то мерзкое. А ему отвратны все. Он смотрит на знакомых, может сказать: «Привет!» и пожать руку, а в душе орать: «Я тебя ненавижу!» и замахиваться для удара.
Он зол на мир. Давно не помнит, отчего. Всякий человек кажется ему скользким и двуличным. Всякая улыбка видится ему ничтожной до смехотворности, лживой и наигранной. Любой смех он воспринимает как игру на публику, он понимает – что все люди лишь артисты, надевающие на себя костюмы беззаботности, чтобы пощеголять им перед другими и сказать, картинно улыбаясь: «Я люблю жизнь!». Он знает, что без всего этого маскарада улыбок и смеха люди – это ноль, лишь комок из слез, соплей и суицидальных мыслей, в который они превращаются, когда их никто не видит.
Костя знал: внутри – он такое же ничтожество. Он знал, что тоже играет на публику, нацепляя маску ледяного спокойствия, ненависти и отвращения ко всему живому. За это он ненавидел и себя.
«Я – ничтожество. Я – актер какого-то глупого черно-белого кино!».
Он не знал, чего хотел: то ли убежать из этой черно-белой жизни, то ли всего лишь умереть. Не знал, чего теперь бояться: все худшее уже произошло. Он забыл, к чему движется, для чего живет. Он не видел, нужен ли он хоть кому-нибудь в этом мире, волнует ли его жизнь хоть кого-нибудь. Он знал, что он абсолютно безразличен для всего мира. Константин заблудился в катакомбах своей души и не знал, как выбраться на поверхность и увидеть свет. Он осознавал только одно: он продолжает жить на этой планете, поддерживает жизнедеятельность на рефлекторном уровне и не представляет, как что-либо изменить в этой жизни.

3.
Возрожденский Владимир Александрович со вздохом поднялся со стула, ополоснул пустую чашку из-под чая под краном и поставил ее в отполированный шкафчик. Положил колбасу и остатки батона в холодильник. Прежде чем захлопнуть дверцу, он с гордостью посмотрел на две бутылки пива, к которым не прикасался уже вторую неделю.
Последнее время он, несмотря на ощущение абсолютного одиночества, пребывал в превосходном расположении духа. Он чувствовал в себе прилив сил, его тянуло к творчеству, к работе. Он вычистил всю квартиру до блеска, ее чистота и порядок теперь внушали уважение.
Чувство одиночества постоянно преследовало его. Пустой коридор, одинокие комнаты, мрачные пустынные улицы, где никто не скажет «Привет!». Это такое одиночество, когда хочется просто часами сидеть на кресле-качалке, отталкиваться ногой, мерно покачиваясь, и говорить самому с собой… когда мерный стук часов на стенке начинает действовать на нервы и в абсолютной тишине это «тук…тук!» звонким эхом начинает колотиться в голове.
Но вера в то, что он все еще хоть кому-то нужен, продолжала его поддерживать. Он понимал, что продолжает жить и радоваться жизни лишь благодаря этой вере. И Владимир Александрович был рад за то, что у него есть хоть такая жизнь, когда ему хватает остатков своих сбережений и пенсии на то, чтобы жить без стеснений в финансах. Он продолжал творить – писать свой новый роман. И каждый его день проходил по одной привычной схеме. Он просыпается, умывается, выпивает в тишине одну-две чашки чая. Приносит газету, включает радио и безмятежно прочитывает все до последней строчки. Садится перед компьютером и вновь приступает к роману, прерываясь лишь на обед и часовую прогулку по округу после него. Затем постель, свет погасает – и наступает давящая тишина. Пустая квартира, тихий дом, темнота вокруг – и ни звука кроме стука часов. И каждый день все так же, каждый день Возрожденский знает, что ждет его завтра.
И он был уверен, что сегодняшний день также ничем не отличится. День начался, Владимир вошел обратно в квартиру, держа в руках свежий номер любимой газеты, снял обувь, ушел в кухню. Включил радио на привычную волну, поставил чайник на огонь, присел на табуретку.
Раздался звонок в дверь. Дед вздрогнул, непонимающим взглядом уставившись в дверь в коридоре, словно пытаясь понять, что от него требовал этот звук. Звонок повторился, Владимир Александрович поднялся со стула и, шаркая ногами в тапках по полу, двинулся к двери, гадая, кто это может быть.
Третий нетерпеливый звонок. Тапки шаркают по полу. Три щелчка замка, распахивается дверь, на пороге стоит Екатерина. Лицо Владимира Александровича озаряется широкой счастливой улыбкой.
- Привет, деда! – улыбнувшись, сказала внучка. Она вошла в квартиру, дедушка закрыл за ней дверь. Та с удивлением оглянула квартиру, практически ее не узнавая. Подметенные и помытые полы, чистые стекла, на мебели – ни пылинки. Все книги ровными рядами лежат в шкафах, все лежит на своих местах. Екатерина не могла поверить, что сейчас видит вокруг себя квартиру деда, человека, которого она никогда не считала чистоплотным. Она была в этой квартире совсем недавно – около двух недель назад, но еще тогда тут царил полный хаос. А лишь за две недели она неузнаваемо изменилась. Кате сразу захотелось увидеть свою комнату, в которую она не заходила с того времени, как сбежала отсюда.
- Привет, Катенька! – по голосу чувствовалось, насколько дедушка был тронут. – Чего это ты вдруг старика вспомнила? Неужели соскучилась?
- Ага, – девочка улыбнулась и крепко обняла дедушку, будто он был ее самым любимым человеком на всем свете. Она вжалась лицом в его плечо, и Владимир почувствовал, словно часть ее позитивной энергии перетекает к нему. Дедушка понял, что Катя по-настоящему счастлива, это было видно по ее ясным глазам и легкой улыбке. Это слышалось по тону ее речи, виделось по одежде и чувствовалось по ее дыханию.
Екатерина отпустила дедушку и, казалось, будто она разучилась убирать улыбку с лица.
- Я вот тебе к чаю какой-то торт купила… У тебя ведь никогда не бывает сладкого к чаю.
Владимир Александрович засмеялся слегка хриплым смехом. На кухне послышался свист кипящего чайника, дед поспешил к нему, захватив коробочку с лакомством. Екатерина задумчиво посмотрела в сторону своей комнаты. Сняла обувь, светлую курточку, под которой был легенький розовый свитерок. Справа коридор загибался к кухне. Перед ней он шел прямо, а в конце – дверь в ее комнату. Она прошла вперед, остановилась перед дверью.
«Что я там увижу? Это будет моя комната, моя старая комната… возможно, от нее больше ничего не осталось, и деда ее изменил до неузнаваемости…»
Она потянулась к ручке. Рука замерла. Она понимала, что за той дверью – ее прошлое. Она знала, что когда вновь войдет туда, то снова увидит свою бывшую жизнь. Быть может, пятна больше нет. Но воспоминания нахлынут сразу. Катя знала, что увидит ту же кровать, тот же участок между кроватью и стеной, что когда-то был залит ее же кровью. Тот же шкаф, тот же стол, «ненавижу» выцарапано на стене. Клетка из комнаты, в которой осталась запертой ее прошлая жизнь. Катя опустила руку. Какой-то частичке ее души хотелось увидеть все вновь, с улыбкой вспомнить былое и ощутить себя выше своих воспоминаний. Вторая частичка именно этого и боялась – не хотела вспоминать, хотела жить настоящим.
Что-то звякало на кухне, дед готовил все для чаепития.
Катя почувствовала, что немного боится, но ее неудержимо тянет открыть дверь, увидеть, вспомнить.
Она протянула руку вновь. Открыла дверь. И тихо, облегченно рассмеялась. Ее комнаты больше не было. Не было кровати. Стол больше не стоял у окна, он сдвинут к углу комнаты. Шкафы остались на местах, но в них больше не было ни книг, ни фотографий. Больше не было комнаты. Не было воспоминаний. Не было музея прошлой жизни. Осталось только настоящее. Катя почувствовала, насколько легко ей стало на душе, она поняла, что с ее прошлым, наконец, покончено раз и навсегда, от него не осталось никаких следов. Ни в жизни, ни в ее памяти и душе. Только три шрама.
Дед позвал на кухню. Екатерина вышла из комнаты, облегченно захлопнув за собой дверь.

4.
Ирина Дмитриевна отвернулась от окна, в которое нервно барабанил мелкий дождик. Сквозь невидимые щели в раме негромко свистел ветер. Квартира была пуста, и единственные звуки, что слышались в ней – это свист ветра и стук капель, разбивающихся о стекло и железный подоконник. И больше – ни звука. Муж на работе, сын снова где-то шляется. Телефон молчит, никто не звонит. Квартира перемыта, прибрано все, что можно – тоска. Все журналы на неделю прочитаны и перечитаны, теперь они стопочкой лежат на тумбочке рядом с затихшим телефоном.
Тоска. Ирина чувствовала, как постепенно начинает вянуть от одиночества в этом месте. Вмиг ей осточертели эти однообразные журналы, пестрящие рекламой и порой совершенно бестолковыми статейками. Вид этой квартиры, где каждая царапинка на стене уже врезалась в память, заставлял сердце биться в тоске. Она понимала, что ее состояние связано с поведением сына, что с каждым днем разочаровывает ее все больше. Оценки в школе не радовали, его резкость и, порой, грубость обижали. Каждый раз она четко пыталась контролировать себя после каждой выходки сына, у нее получалось взять себя в руки, но со временем ей было все труднее совладать со своими нервами и не сорваться на сына. Ирина хотела, что бы хоть что-то изменилось в этой жизни. Чтобы Костя перестал трепать ей нервы своей грубостью. Чтобы муж Гриша пришел домой хоть раз на час пораньше и уделил ей больше внимания. Или чтобы хотя бы с ней кто-нибудь поговорил…
Раздался звонок в дверь. Три щелчка дверного замка, Ирина толкает дверь. На пороге стоит Константин. Он угрюмо пробубнил что-то наподобие: «Привет, ма!», вошел в квартиру. От дождя его волосы полностью промокли, став абсолютно черными. Он пугал Ирину своим холодным спокойствием и мрачным видом. Строгая черная кожаная куртка, что Константин недавно купил себе на «сбереженные» по его словам деньги, плотно облегала его тело. Строгие черные джинсы. Бледное лицо, дождем прилизанные волосы.
Матери подумалось: «Такой ледяной и грубый характер. Этот строгий вид, пустой и колкий взгляд. Он похож на убийцу… а вдруг он им станет? Кто будет жертвой? Не он ли сам?»
Константин снял мокрую куртку, спокойно повесил ее на крючок, игнорируя мать, будто ее не существует. Та смотрела на сына, и вдруг возникло чувство дежа-ву. Это уже было. Не так ли происходит почти каждый день? Он приходит, бубнит под нос приветствие и прячется в комнате.
- Кость! – тихо позвала мать, все еще не теряя надежды, что еще увидит его улыбку хоть раз.
- Что надо? – он на секунду замер, развязывая шнурки, и взглянул на нее.
- Там еще почти половина торта осталась. Попьешь со мной чайку? – будничным тоном, спросила мать; зайдя обратно в кухню, она вылила остатки воды из чайника и залила туда новой.
- Нет! – резким тоном, будто кричал, отозвался Константин.
Ирина Дмитриевна сердито вздохнула, поставила чайник на огонь.
- Кость, почему ты со мной так разговариваешь? Разве я тебе чего-то плохого сделала? – тихо спросила Ирина, когда подошла Косте и взглянула ему в глаза.
Тот нахмурился, но более выражение его лица не изменилось. Плотно сжатые губы и пустой, темный взгляд. Зрачки – как две черные дыры, мрачные, холодные, бесчувственные.
- Как с тобой разговариваю? – раздраженно повысив голос и отведя взгляд к потолку, спросил он.
Ирина глубоко вздохнула, подавив в себе дикое желание заорать на него, схватить за шкирку и ударить по лицу. Больше всего ей хотелось знать, что творится в душе у Константина, за этой маской хладнокровия и безразличия к матери.
- Грубо. Почему ты мне не ответишь, что я сейчас делаю не так? Что я тебе такого плохого делаю, из-за чего ты кричишь на меня? – слегка повышенным тоном спросила Мертвельцева у сына. Тот задумался. Отвел взгляд от потолка. Ушел вперед по коридору к себе в комнату.
- Ты куда? Да подожди же ты! – еще громче воскликнула Ирина. На ее слова Константин лишь махнул рукой в ее сторону, мол: «Да отстань ты, ма! Сгинь отсюда».
Женщина ошалела. Она никак не ожидала, что этим может закончиться так спокойно начавшийся разговор. Ирина Дмитриевна пошла вслед за сыном, шаркая тапками по полу.
- Костя! – холодным, злым тоном позвала она, подходя к комнате.
Константин, заслышав ее голос, захлопнул дверь. Щелкнул замочек. Дверь заперта.
- Отстань от меня! – крикнул сын, и квартира вновь погрязла в тишине. Ирина стояла возле захлопнутой двери, словно отрезанная от мира Кости. Она чувствовала, что к горлу покатывается комок, сердце сжимается тисками, грудная клетка горит огнем. По щекам потекли слезы. Она убежала в спальню, упала на кровать и, зарыв лицо в подушках, зарыдала.
«Несправедливо. За что он так? Что мне делать? Я хочу держать себя в руках, почему не получается? Почему не могу забыть про сына и заняться собой? Почему он не может вспомнить обо мне и прекратить себя так вести? Я так хочу, чтобы он вспомнил, как я его люблю. Хочу, чтобы он понял, как он мне важен… Хочу…»
Уткнувшись лицом в большую и мягкую подушку, Ирина Дмитриевна лежала и чувствовала, будто вернулась в детство, когда часами плакала в подушку из-за разбитой любви.

5.
Артем вздрогнул и проснулся. Будильник надрывался и захлебывался своим истеричным звоном на полу. Мальчик со вздохом поднял его с пола, выключил и широко открыл глаза. Тихо выругавшись, он поставил будильник обратно на полочку и с огорчением упал обратно на подушку – он проспал уже половину первого урока, ибо забыл вчера перевести будильник обратно на нужное время. «Вечная история, что происходит со многими школьниками утром – маразм будильников», – с усмешкой подумалось ему.
Утро, когда человек только-только просыпается – это такое время, когда порой творятся чудеса. Это такое время, когда рефлексы работают, а разум еще не включился. Когда видишь на часах половину четвертого, но, следуя рефлексам, вскакиваешь с постели и в суматохе начинаешь собираться в школу. Или когда, проснувшись, смотришь на орущий будильник и просто не можешь понять, что надо делать дальше. Или когда смотришь на часы, показывающие час ночи, а видишь там десять дня…. Смотришь на часы, видишь цифры, а что они означают – понять не можешь… Просыпаешься утром, смотришь на будильник – там девять утра; резко вскакиваешь, в миг переодеваешься в школьную форму, выбегаешь в коридор, тянешься к ручке двери, и вспоминаешь – сегодня выходной…
Когда не выспавшийся человек просыпается утром, то его движения не подвластны разуму – он еще не проснулся. Человек повинуется лишь рефлексам, инстинктам – убедился на себе Артем. Ноги сами поднимают тебя с постели, несут в ванную комнату, где руки достают зубную щетку и пасту. С горем пополам почистив зубы, человек перемещается на кухню, руки добираются до банки с кофе и электрическим чайником. И только после этого человек начинает просыпаться.
Некричалов Артем поднялся с постели, лениво потянулся. Он понял, что впервые за долгое время хоть немного выспался. Тема еще раз посмотрел на часы – у него тридцать минут, чтобы одеться, поесть и добраться до школы, что расположена лишь в пяти минутах ходьбы от школы.
Спустя двадцать минут он подходил к родимой школе №1600, протирая глаза, которые все еще требовали хоть часик сна. Архитектура школы особой изощренностью не отличалась – угрюмый прямоугольный параллелепипед с пятью рядами запылившихся окон. Школа была старая, последний раз ремонтировалась лет двадцать-тридцать назад, поэтому теперь представляла собой печальное зрелище: обшарпанная белая краска теперь казалось серой, стекла помутнели. Заглянув внутрь, впечатление не менялось: облетевшая краска на стенах, снизу выкрашенных в черный, а сверху – в белый цвет, сразу создавала мрачное настроение. Серые паркетные полы, исписанные подоконники и в некоторых местах залепленные жвачками стекла. Мусор, фантики, запиханные во все щели в школе – пустые отверстия от винтов, зазор между оконной рамой и подоконником, проем между батареей и стеной. Школа погибала под ногами толпы учеников, задыхалась в грязи и пыли
«Что же тому виной? Сами ученики или организатор, что за ними так следит? Школу портим мы, ученики. Но обязанности слежения за ней ведь лежат на администрации… Администрация должна придумывать так, чтобы школу никто не портил, ведь это ее работа…»
Артем достал пачку жвачки, оторвал лишнюю бумагу, но остановил руку, готовую выкинуть обрывок на асфальт. Усмехнулся. Положил фантик в карман.
«Однако если подумать, то все в основном зависит все же от самих учащихся… Сколько дурака не проси – а пока все отвернутся, фантик он кинет все равно. А умному и говорить не надо он мусор всегда выкинет».
Из-за крон деревьев показалась верхушка школы. Несмотря на яркий свет утреннего майского солнца, некоторые окна в ней все еще были включены. Шли уроки, а Некричалов с улыбкой только подходил к школе, с трудом вспоминая, какой в понедельник должен быть первый урок. Вспомнив, что первый урок – ОБЖ, он немного расслабился, так как учитель особо знаний не давал, и его не особо волновала посещаемость собственного урока.
Артем сегодня выглядел так, как положено по школьному уставу, что бывает редко. Введенная школьная форма обязывала учеников носить черные пиджаки, брюки и белые рубашки и никак иначе. Но большинство учеников надевали лишь пиджаки для виду, упуская остальное, напяливая мешковатые джинсы и чуть ли не балахоны под пиджаки. А Тема выглядел, как положено: черный пиджак, черные брюки и белая рубашка, все практически сияло чистотой. И сегодня было видно, что его глаза сияли от счастья. Он не понимал, отчего у него такое приподнятое настроение, почему сегодня в природе и среди людей он видит гармонию, почему листья кажутся более свежими, а небо – более чистым. Он с удивлением обнаружил в своем теле необъяснимую легкость, а в сознании – отчетливое желание жить.
Темка провел рукой по черным вьющимся волосам, которые постоянно раздражали его. Что он ни пытался с ними делать – они все равно продолжали завиваться, отчего, глядя на мальчика, некоторых прохожих распирала широкая улыбка. Но лицо Некричалова всегда было серьезным, что бы он не чувствовал. Ни боли, ни радости, ни злобы, ни огорчения – ничего подобного невозможно было прочесть на его лице. Серьезный взгляд, ни улыбки не проскользнет на устах. Только изредка по глазам можно было понять его настроение, и сейчас они сверкали от счастья вопреки суровому лицу.
Он довольно быстрым темпом шел вперед по дороге, приближаясь к главному школьному входу. Артем миновал калитку, подошел к дверям, над которыми горделиво красовалась для всеобщего обозрения синяя табличка с позолоченным текстом:
«Средняя Общеобразовательная Школа №1600».
Протянул руку, чтобы открыть дверь, как замер и оглянулся назад, на звук приближающихся шагов. К школе быстро шагала Возрожденская Екатерина, левой ручкой придерживая лямку школьной сумки. Она аккуратно обошла старый проржавевший запорожец, что стоит около школы уже около двадцати лет. Артем неожиданно для самого себя улыбнулся, начиная понимать, почему у него такое приподнятое настроение.

6.
- Привет, Темочка! – сверкнув беззаботным взглядом, поприветствовала друга Катя.
- Привет-привет, – негромко произнес Некричалов, продолжая улыбаться.
- Чего это ты такой довольный? – Катя поправила сумочку.
- Да так. Почему ко второму идешь? Я-то проспал, а ты?
- Да, в общем-то, тоже проспала. Будильника не услышала. Так мы входить будем, или как?
Катя слегка подтолкнула Артема к двери. Они вдвоем вошли в школу, которая погрузилась в абсолютную тишину – шли уроки. Охранник немного нахмурился, глядя на двух опоздавших учеников, после чего снова увлекся какой-то книгой, что лежала у него на коленях. Некричалов краем глаза заметил, что книжка пестрила картинками, и ухмыльнулся, осознав, в чем заключалось ее содержание.
Тема и Катя повесили сменную обувь в пакете на крючки в раздевалке, вдвоем поднялись на третий этаж, отойдя в сторонку, к окнам – в кабинет по основам безопасности жизнедеятельности сейчас соваться не было смысла – до звонка оставались считанные минуты. Ди-джей за пультом где-то на небесах повернул регулятор с подписью «громкость» на минимум, убрав звук из мира, окружающего этих двух подростков. Положил руку на левую пластинку, та замерла, и опустевший мир вокруг них застыл. Тихие черно-белые стены, что многое повидали в этой школе, хранили все секреты. Паркетные полы, старые обшарпанные двери, закрывающие собой притихшие классы с десятками учеников и единицами учителей. Все застыло, замерло и замолкло. Нет гула, привычного для школы. Все молчит…
Посреди всей этой тишины стоят два подростка – мальчик и девочка, в безмолвии глядя друг другу в глаза. Артем не знал, что сказать. Катя знала, что спросить, но не хотела ничего произносить. Тема присел на подоконник, Екатерина оперлась на стену рядом с ним.
Он смотрел в ее глубокие и ясные синие глаза, в котором, казалось, можно было увидеть весь ее необъятный внутренний мир, широкий и красочный. Ему казалось, что он погружается в ее легкий, красочный мир, растворяется там, его тело заполняется теплом. Тема чувствовал: что-то вновь пробуждается в его сердце.
Ди-джей отпустил пластинку, вывернул регулятор громкости звука на максимум, поднял рубильник, отвечающий за яркость. Мир вернулся к жизни, наполнился красками. Прозвенел звонок, по всей школе, словно выстрелы, один за другим послышались хлопки дверей, от сильных пинков ударяющихся о стены. Школа вмиг заполнилась звуками, криками, разговорами детей, грохотом шагов сотен учеников. Чувствовалось, как дрожали стены от массовых перемещений учеников. Все вернулось к реальной жизни.
Тема понял, что Катя идет прочь, к своим подругам, которые шушукались в углу и искоса поглядывали на него. Он устремил взгляд ей во след. Легкая и непринужденная походка. Мягкие светло-русые волосы. Некричалов улыбнулся, тряхнул головой, сгоняя непонятное мечтательное настроение.
Он спрыгнул с подоконника и двинулся к своим друзьям, что выходили из класса. Привет!.. Привет!.. Как дела? Все пошло по новому кругу, все по плану. Пожимаются руки одна за другой, звучат предсказуемые вопросы: «Где был?», «Почему на первом не было?». Артем по привычке, по уже въевшемуся в мозг шаблону отвечает заготовленными фразами, спрашивает все так же на автомате: «Что было на уроке?», получает уже известные заранее ответы: «Ничего», «Фигня», «Как обычно»…
А сам мальчик мыслями витает не тут. Он думает об ином. Смотрит на одноклассников, затем идет вслед за ними на четвертый этаж в кабинет биологии, садится на свое место, а сам думает о Кате. Он не может понять, что происходит, почему в нем снова будоражатся те до боли знакомые чувства. Почему его сердце начинает стучать все быстрее, как только она проходит мимо него. Не может понять, не может поверить, что все вернулось вновь…
Снова звенит звонок, на урок. Дети забегают в кабинет, одной из последних заходит Возрожденская позади всех своих подружек, скользнув взглядом по Темке, и тот сразу почувствовал, как в груди подпрыгнуло сердце. Вошел учитель, закрылась дверь, скрипнул стул, хлопнул открывшийся журнал, щелкнула ручка, заскрипела стержнем по бумаге в тишине класса. Урок начался, учитель встал и начал объяснять новую тему, скрипя мелом по доске, аккуратным подчерком выписывая тему на посредине доски, а с краю мелко написав: «Шестое мая».
Некричалов сидел на предпоследней парте, пропуская мимо ушей слова учителя, отрешившись от всего класса. Он не мог сконцентрироваться на учебе, все его мысли были забиты только его чувствами. Он угрюмо опустил подбородок на парту, раскрыв тетрадь по биологии на последней странице. Его черная шариковая ручка продавливала миниатюрные бороздочки на ворсистой тетрадке, разлинованной в клетку. Бороздочки сливались вместе, перекрещивались, шли рядом, постепенно создавая некий цельный рисунок. Мрачное темное море, волны разбиваются о скалы, небо застлано тучами. И только посредине всего моря, в центре листа, есть светлое пятнышко – одинокая рыбацкая лодочка, с керосиновым фонариком на носу, разгоняющим мрак и непогоду рядом с ним. Только рядом с этой лодочкой был полный штиль, в то время как вокруг бушевал шторм.
Откуда-то из параллельного мира раздавались отрывки речи преподавателя. Откуда-то издалека слышались тихие, едва слышные переговоры одноклассников. Долетали обрывки фраз: «Алгебру делал?», «…нет, это ко второй части. К первой части другой патч», «…в аську залезай после школы!», Артем не понимал значения ни единой из них, все пустые наборы звуков. Он оглянулся, класс вновь казался застывшим. Вновь где-то на небесах Ди-джей зажал пластинку, остановив время. Руки с шариковыми и гелиевыми ручками замерли в миллиметрах над поверхностями тетрадок. Два десятка лиц задумчиво подняты к доске, где, словно какой-то зацикленный анимированный фон, ходит и что-то говорит учитель, периодически тыкая указкой в плакат с понятной только ему схемой на стене.
Все вокруг Артема казалось застывшим. И только один человек был для него до сих пор живым. Это была Возрожденская Екатерина. Он замечал каждое ее движение. Она казалось простой, не была похожа на внеземное божество. Человек, живой человек, теплый, милый, со своими чувствами, с живым, бьющимся сердцем…
Вот она положила ручку, взяла карандаш, что-то рисует на полях. Челка спадает на лицо, она отводит ее аккуратным движением руки. Вот отрывает взгляд от тетради, оглядывает класс, ее взгляд лишь на секунду задерживается на нем. Сердце в Артеме вновь подпрыгивает, он опускает подбородок на руки, сложенные на парте.
«Что происходит? Неужели эти чувства вернулись ко мне вновь? Неужели я вновь чувствую, что люблю ее? Как это возможно? После того, что она однажды со мной сделала? Это после того, как я почти с улыбкой наблюдал, как ее избивает толпа озверевших одноклассников?»
Темка не мог поверить, что действительно вновь ее любит. Почти год прошел с того случая, когда она так жестоко поиздевалась над ним, разбив сердце. А сейчас чувства возвращались вновь, наполняя теплом его сердце и грея душу, приукрашая мир вокруг. Сердце билось все быстрее, пьянящее тепло расползалось по телу, мышцы ослабевали.
«Да, я ее люблю. Несмотря ни на что. Не обращая внимания на то, что она, по слухам, пыталась покончить с собой. То все в прошлом. Сейчас она другая, она простая, она чистая…»
Он не заметил, как прошел урок и громко зазвенел звонок, вырвав его из приятной дремоты. Одноклассники сорвались с мест, мысли в голове у Темы пришли в полный порядок. Он смотрел на Екатерину и понимал, что хочет вновь повторить тот маленький подвиг, что когда-то совершил. Сказать все начистоту, глядя в ее глаза…
Но он и представить не мог, что спустя несколько часов он действительно подбежит к ней на улице после уроков. Он изложит все и предложит встречаться, и она с улыбкой скажет ему то, что действительно хотела сказать:
- Да.

7.
Анастасия Веркина ускорила шаг, заметив вдалеке за деревьями знакомую до боли фигуру. Там, опустив руки в карманы куртки, быстрым шагом шел Константин, хмуро поглядывая по сторонам.
Слегка моросил дождь. Он барабанил по железным крышам пятиэтажных зданий, шлепал по лужам на асфальте, шелестел среди густой кроны деревьев, стучал по зонтикам, под которыми прятались спешащие по домам люди. Небо медленно затягивалось серыми рваными тучами, солнце последний раз подмигнуло своим ярким лучом и скрылось за облаками. Дул слабый ветер, он шуршал среди листьев, поднимал с земли рваные пакеты и бросал в лицо мелкие капельки дождя. Сыростью пропахло все вокруг, но среди нее можно было учуять и свежесть, как постоянно замечала про себя Настя.
Девочка застегнула молнию до горла и пошла еще быстрее, пытаясь как бы невзначай догнать ученика из параллельного класса – Мертвельцева Константина. Он не видел ее, ибо шел далеко, то и дело теряясь среди стволов деревьев и среди кустов.
Шумел усиливающийся дождь. Шлеп! Настя наступила в мелкую лужу правой ногой. Шлеп! Левой… Он почувствовала, как постепенно начинает дрожать от холода – ветер дул все сильнее, продувая сквозь тоненькую курточку.
Но Веркиной было все равно, она жаждала догнать Костю, ее любимого человека, к которому была неравнодушна уже около года. Она старательно скрывала свои чувства, и в итоге никто кроме нее даже не предполагал, что она хотя бы знает Константина. Настя хотела, чтоб они были вместе, но не знала, как это сделать, не знала, как к нему подойти и все сказать. И она понимала, что Костя ее вообще почти не знает, не говоря уже о чувствах. Но девочка наивно продолжала верить: что-то случится и изменится.
Ее завораживал взгляд Мертвельцева, его поведение, его характер. Она замечала, что последнее время с ним творится что-то не то, он стал другим. Но девочка продолжала любить Константина, продолжала на переменах в школе поглядывать на него и надеяться: «Он меня заметит… Он меня поймет».
Настя уже забыла, как получилось так, что она узнала его. Ей то было неважно, она продолжала жить мечтами, строя в своем воображении шикарные планы. Она рисовала в своих мечтах свою будущую прекрасную жизнь вместе с ним, представляя то, как будет его лелеять и практически боготворить. Веркина продолжала писать розовыми чернилами в своей тетрадочке, которую прячет под подушку, свои заметки, наблюдения о Косте. Она не думала о том, что ведет себя как ребенок, не может перестать жить мечтами и реально что-либо делать. Настя все равно была счастлива, что на земле существует такой человек, чей вид заставляет ее сердце в тревожном ожидании биться быстрее, что позволяет ей забыть все плохое, что когда-либо с ней происходило.
Анастасия поняла, что догоняет Костю. Вот, она уже видит его буквально в двадцати шагах от себя, снова чувствует просыпающуюся в душе приятную тревогу. Вновь чувствует трепещущее сердце. Предвкушает, что снова увидит его глаза, его теплый взгляд.
Константин вдруг остановился. Обернулся. Веркина инстинктивно свернула в сторону, ушла с главной дороги, к дворику, где ее практически не видно, но было четко видно Мертвельцева. Настя чувствовала досаду за себя и вдруг ощутила какое-то непонятное разочарование, когда взглянула на лицо Кости, запомнившееся до морщинки у глаз. Она окончательно поняла, что теперь Костя не такой, каким она его любила. Что-то внутри нее подкосилось, заскрипело и весь небоскреб желаний и фантазий начал рушиться.
«Нет, почему я раньше этого не понимала? Он же уже давно не такой. Я все строила свои мечты и планы, фантазировала, не обращая внимания на то, что действительно происходит. Нет больше того человека, которого я любила. Где та улыбка? Где тот взгляд? Он же другой. Он же холоден. Взглянуть только на эту отвратную кожаную куртку. Он словно наемный убийца, холодный… боже, да что же со мной? Я словно пьяная была, ничего не понимала. Хватит уже быть такой наивной…»
Анастасия Веркина слегка удивилась, насколько быстро все в ней поменялось. Пыль от рухнувшего небоскреба рассеялась, остались лишь развалины. Зданий нет, небо видно полностью, весь небосклон ее желаний. Она вдруг захихикала, почувствовав себя ребенком из детского сада из-за своих глупых чувств, которая так внезапно появились, так глупо держались и так резко ушли.
«А Костя ведь… он так ничего и не знал. Он целый год не замечал, насколько сильно я его любила. И вряд ли узнает, что он стал мне противен, когда изменился…»
Константин стоял посреди дороги и смотрел назад, словно надеясь кого-нибудь найти там. Или будто он кого-то ждал. Но лишь одинокая, брошенная хозяином собака с ободранным боком семенила по дороге, в другую сторону от Кости. И больше никого он вокруг себя не видел, он наблюдал то, что чувствовал: он отделился от этого мира, все, даже старая замшелая собака, отвернулись от него. Сердце наполнилось грустью, глаза – тоской. Хотелось плакать от одиночества. Хотелось кричать, надрывая голос: «Это несправедливо! Боже, несправедливо было вот так выкручивать мою душу, насильно поворачивать мою голову, ломая шейные позвонки, и показывать все самое мрачное мира сего! Несправедливо было меня заставлять ненавидеть все вокруг! За что ты так со мной?». К горлу подступил ком. Если бы в эту секунду Константин узнал то, что только что думала о нем некогда любившая его девочка Анастасия, что стояла в двадцати шагах от него, то он бы сорвался. Он бы с криком кинулся прочь с этого места, забежал на крышу того самого заброшенного высотного здания и бросился с высоты вниз.
Дождь продолжал поливать, барабаня по крышам, разбиваясь о черную куртку Константина и стекая тонкими ручейками вниз.

8.
Скрипят болты, скрепляющие доски с тросами. Подвесной мост медленно раскачивался из стороны в сторону. Стоя на нем, ощущалась полная беспомощность перед этой громадой. Огромные железные тросы были натянуты, готовы были выдержать огромный груз. Некоторых досок не было, прохожие, переходящие по подвесному мосту реку, со страхом вжимались в поручни, которыми служили такие же мощные железные тросы.
Мост раскачивался. Под ним в пяти-шести метрах неспешно текла река, в которой взрослому человеку вода была бы по шею. Шлепок босой ноги по дереву. Еще один. Скрип прутьев, мерный ритм покачивания слегка сбился. Прыжок. Полет. Радостный девчачий визг. Громкий плеск, взрыв капель, вода мелкими брызгами разлетается в стороны. Одинокий, но громкий смех с берега. Мальчик, держась за живот, заливисто смеялся, глядя на круги волн, что тут же пошли от прыгнувшего в воду человека. Вода начала успокаиваться, из нее вынырнула девочка, породив новую тучу брызг. Она брассом доплыла до лестницы на высоком берегу, поднялась наверх, вылезла на травку, откинула назад мокрые волосы, в которых где-то запутался стебелек водорослей. Девочка довольно улыбнулась, глядя на друга. Тот перестал смеяться.
- Прыгнула! Думал, струхнешь. Ан нет. Но, блин, так смешно упала! Зачем ты руками в полете махала? – спросил мальчик, довольно глядя на подружку.
- Не знаю, Получилось так, – Катины глаза сверкнули на солнце. Она присела рядом с другом на траве. Вокруг почти никого не было – лишь на другом берегу на расстеленном покрывале загорала семейная пара. Екатерина мокрой рукой обняла Темку, тот вздрогнул и поежился:
- Блин, да ты ж холодная!
- Сам подстрекал прыгнуть, – ехидно заметила Катька и обняла его второй рукой. Тема снова вздрогнул, но руки не убрал, а лишь улыбнулся, глядя в глаза подруги. Он понимал, что ее взгляд такой же ясный, как и погода, природа вокруг него.
На дворе стоял теплый день конца июня. Они сидели на берегу реки в сотне километров от города, неподалеку от Катькиной дачи. Слева от них не понятно от чего продолжал раскачиваться подвесной мост – он был единственным, что портил пейзаж вокруг. По зеленой траве, изредка разбавленной цветущим клевером и желтыми одуванчиками, пробегали легкие волны от слабенького ветра. Листья в березовом лесу, что рос по обоим берегам реки в десятке метрах от покатого склона к воде, дружно шуршали, словно пели единым, стройным хором. На чистой воде то и дело играла рябь от ветра, где-то плескалась непуганая рыба. На синем бесконечном небе не было ни облачка, солнце стояло высоко, согревая своим теплом мир и сердца. Вокруг – тишина, лишь ветер шумит в кронах березок позади них. Грохот города остался далеко позади них, дача была в самой глубинке, даже до шоссе было не менее десяти километров. Вокруг тишина и гармония. Жизнь течет так же тихо и мирно, как и чистая река перед ними. Все проблемы и неприятные воспоминания остались так же далеко, как и город. Их мысли были так же чисты, как и высокое небо.
Они лежали на траве. Екатерина, одной рукой обхватив Артема, лежащего на спине и в прострации глядящего в небо, уткнулась лицом ему в плечо, понимая, что хочет плакать от счастья. Она чувствовала полную свободу, понимала, что у нее сейчас есть все то, о чем она мечтала. Она вдали от города, вдали от школы, в тихом уголке мира, лежит рядом с человеком, которого любит и который любит ее. Катя чувствовала, что ее жизнь полностью наладилась, она видела свое будущее таким же ясным, как и природу вокруг себя.
Екатерина чувствовала бесконечную благодарность Теме, который тогда, месяц назад, все же догнал ее после школы и сказал то, чего она так хотела. Она понимала, что сама никогда бы не отважилась сказать то же самое Артему. Это случайность, это везение, но все сложилось так, как она и хотела, за что была благодарна всему миру, Теме и себе.
Она очередной раз за день сказала парню, крепче его обнимая, эти слова, что наполняют наш мир теплом:
- Я тебя люблю!
Артем улыбнулся и нежно обнял ее за талию. Он был счастлив. Он сказал: «Я тоже!» и не заметил, как из глаз улыбающейся Екатерины медленно потекли слезы. От счастья.

9.
На улицу опустилась темень, природа заснула мертвым сном. Вокруг него была непроглядная тьма, лишь только к небу тянулись сучья, казавшиеся во мраке голыми, обглоданными. Высоко в небесах не горело ни единой звезды. «Куда они все делись?» Луна скрылась за кронами деревьев, мир погрузился во мрак. Темные стволы деревьев с облетевшей корой обступили его со всех сторон. Дул прохладный ветер, шелестя среди веток. Медленно качались облезшие сучья деревьев, из стороны в сторону, словно в ритмичном едином и мрачном танце, приветствуя темные просторы небес. Было тихо. Слышались отдельные звуки, но они не создавали единой музыки – лишь отдельные частички раздробленного целого. Нет гармонии. Тишина угрюмого леса давит на разум. Каждый мелкий шорох заставляет все нервы натянуться до предела и зазвенеть как струны гитары, лишая способности здраво мыслить.
Треснула ветка. Лопнул смоляной кармашек в сосновом полене, что Костя бросил в костер. Пуф! Искры небольшим фейерверком взорвались в костре, на мгновение осветив оранжевым отсветом голую землю вокруг костровища. В нем одиноко дотлевали пламенно-красные угольки и одно черное обуглившееся сосновое полено, то и дело щелкающее на всю округу взрывающейся смолой. Вокруг костровища плавно плясали красные отсветы углей, которым хватало сил осветить только то, что в пяти сантиметрах от них, но не дальше. От костра едва веяло теплом, но дул холодный ветер, Костина кожа покрылась мурашками, он понимал, что уже надо идти домой. Или подложить в костер дрова, что заранее с дачными друзьями сложил стопкой позади бревна, на котором он сидел.
Двое друзей уже ушли домой, а Константин сказал, что еще немного посидит и погреется у костра. И вот он уже второй час сидит в одиночестве и полной тьме, с пустой от мыслей головой глядя на умирающий костер.
На дворе второй час ночи. Все дачные участки угрюмо задремали. Все окна погашены, лишь фонарные столбы продолжали освещать длинные аллеи. Константин сидел в леску совсем недалеко от дач и, хоть и с трудом, мог разглядеть среди сотен стволов деревьев слабенький свет фонарей. Но он не хотел идти туда, он не хотел ничего. Он не мог заставить свое тело подняться. Да в этом ему и не было нужды, его не клонило в сон, и не хотелось есть. Ему нравилось сидеть в одиночестве и пустым взглядом смотреть в дотлевающий костер, постукивая пальцами по бревну.
В голове было так же пусто, как и в его душе, как в осушенных бутылках из-под пива, лежащих неподалеку от Константина. Не хотелось ничего. Ему сейчас было плевать на все: на свои проблемы, на друзей, родителей, весь окружающий его мир. Он просто заворожено глядел в недра погибающего костра.
Что-то щелкнуло в мозгу. Рука автоматически потянулась к полену. Стук дерева о дерево. Шуршание углей, треск искр. В костре задымило полено. Еще раз стукнуло дерево, снова зашуршали угли и фонтаном разлетелись искры. Прошло несколько минут, загорелись два полена, костер снова ожил, теперь его блики играли на дальних стволах деревьев, вся полянка вокруг освещалась неравномерным оранжевым свечением. И только длинная тень сгорбленного у костра человека простиралась от костра до конца полянки.
Недалеко от него лежит белый шнур, затерявшийся в траве. Мертвельцев принес его сюда уже давно. Около недели назад он приволок его сюда и бросил среди травы. Он понимал, для чего он это делает, но не думал, что действительно попытается это сделать.
Константин поднимается с бревна, шуршит трава. Десять шагов от костра, он нагибается, поднимает с земли белый шнур, возвращается обратно и с безразличным лицом глядит на оборванный край. В душе пусто, в голове ни мысли. Им управляют инстинкты, подсознание. Только сердце начинает биться слегка быстрее.
Он садится на бревно. С минуту в руках крутится один край провода, и вот уже появилась аккуратная петля. Константин все таким же пустым и безразличным взглядом смотрит на нее, где-то в глубине разума просыпается понимание того, что он сейчас делает, но этого слишком мало, чтобы что-либо изменить. Сердце бьется чаще, но тело двигается все так же четко, взгляд непроницаем.
Мертвельцев вновь поднимается с бревна. Десять шагов, затем он аккуратно взбирается на дерево – клен. Залезает на мощный сук, висящий метрах в трех над землей. Руки действуют четко и отлажено, свободный край шнура обмотан вокруг крепкой ветки и крепко привязан. Константин слезает обратно на землю, с шорохом осыпается крошащаяся древесная кора. Шуршит трава. Он вновь садится перед костром, бросает в него три полена.
Сердце стучит, истерично бьется в груди, колотится о ее стены, разрывая ребра невыносимой болью. Глаза же спокойны, холодны и безразлично устремлены в пылающий костер. Пальцы постукивают по бревну, на котором он сидит. В голове – пустота. Константин смотрит на огонь и чего-то ждет. Чтобы сорваться с места, сунуть голову в петлю и выбить пенек из-под ног, ему чего-то не хватает. Вот он смотрит в миниатюрный бушующий пожар перед собой, он готов совершить последний, самый ошибочный шаг в своей жизни, но что-то еще ему не позволяет этого сделать. Он ждет…
Он достал из кармана невскрытую пачку тяжелых сигарет. Константин, после того как сел на бревно, еще ни разу не оборачивался на простое и смертельно опасное сооружение на дереве.
Пакетик полетел в костер, сморщился там, вспыхнул и исчез. Щелкнула зажигалка. Взвился тоненькой струйкой дымок к небесам.
Где-то стрекотал одинокий заблудившийся кузнечик. Трещал костер. Шуршал ветер в кронах деревьев. В диком темпе билось сердце, кровь барабанила в ушах. На душе пусто и одиноко.
- Господи, как же одиноко, – прошептал Костя, опустив голову. В руке дымилась сигарета. Вскоре она полетела на землю. Затем другая, скуренная до фильтра, третья, двадцатая… пустая пачка упала у ног. Пакетик полетел в костер. Снова щелкнула зажигалка, вспыхнуло небольшое пламя, вновь взвился к небу дымок…
Где-то далеко на востоке заалела заря, и вторая пустая пачка упала на землю.
Его сердце перестало истерично стучать, замедлило свой ход. В голове было все так же пусто, а на душе тяжко. Лишь в глазах промелькнула решимость, когда он, наконец, снова посмотрел на удавку…
Медленно из-за горизонта поднималось солнце. Начинался новый день теплого июля. Мир просыпался, готовился к новому дню, к новой жизни. А Константин стоял у рокового дерева и смотрел на петлю. Глаза незаметно наполнялись слезами. Ему было страшно.

10.
«28 августа, 2005 год»
Гелиевая ручка зависла над ворсистой поверхностью тетради, слегка подрагивала на конце. Дмитрий оторвал взгляд от тетради с подписью на обложке: «2005», взглянул за окно своего дачного домика. На улице пекло, солнце без устали накаляло землю, в итоге можно было видеть, как от бетонной дороги вверх поднимались, дребезжа, горячие потоки воздуха. Термометр показывал плюс тридцать, но, казалось, на улице было жарче.
Улицы пустовали – все люди попрятались по своим скромненьким дачным домикам, надеясь, чтобы это пекло прошло как можно скорее. Но Димычу нравилась эта жара – о ней он постоянно мечтал в школьное время. Лето – это такое время, когда можно отдохнуть от всего… от школы, от друзей, от города и затхлого городского воздуха. Здесь хоть и жарко, но чувствовалось, насколько воздух чист. И Смирнов понимал, что люди на даче ему нравятся куда больше, чем из школы.
«Они будто более открытые… словно им и нечего скрывать друг от друга. Все же за Толиком, Серегой и Шуриком я замечаю это – они могут что-нибудь утаивать друг от друга, всегда по глазам видно. А тут – нет, все открытые, добрые. Может, мне это кажется из-за свежего воздуха, кто знает?»
Дмитрий зашторил окно и включил в комнате свет, так как солнечный поток из окна припекал беспощадно. Мальчик собирался дописать заметку в дневник, а потом побежать на речку, позвав по пути Ольку с соседнего участка и Михана, чей участок на углу.
Стул скрипнул, Дмитрий подвинул тетрадь, исписанную практически до последнего листочка, поближе. Два раза он начинал писать, задумывался, зачеркивал.
«Последнее время в голове крутились эти назойливые мысли о жизни и о смысле жизни. Возможно, на меня сильно повлияло вот это наблюдение за друзьями, за тем, как менялось их отношение к жизни… не важно.
Я думал, в чем же заключается смысл этой жизни, зачем она нам дана? Быть может, позже и посмеюсь над своими наивными мыслями, но сейчас я думаю действительно так…
…жизнь полна таких моментов, когда ощущаешь подъем сил, когда радость переполняет тебя, когда хочется делиться своим счастьем с другими… когда дела идут замечательно, когда все вокруг тебя любят, когда ты любишь всех, когда хочется просто смеяться и радоваться всему… жизнь полна таких моментов, когда ощущаешь себя счастливым. И именно в эти моменты жизнь кажется прекрасной. И мне кажется, именно ради этих моментов человеку и стоит жить. Стоит ждать завтрашнего дня, потому что знаешь одно. То, что завтра с тобой может произойти нечто такое, хоть какое-то мелкое событие, что заставит тебя улыбнуться и хоть на мгновение почувствовать удовлетворение жизнью.
И, спрашивается, зачем столько подростков лишают себя этого счастья, обрывая свою жизнь? Почему не у всех получается видеть положительную сторону в жизни? Почему не получается по большей части обращать внимание на все светлое в ней? Зачем постоянно тыкают сами себя в ту грязь, что невольно развели, существуя на планете, делая себе все хуже и хуже, как по замкнутому кругу продолжая все это делать и в итоге не выдерживая и кончая жизнь самоубийством?
…просто не у всех получается найти свой уголок в этой жизни в этот возраст, этот сумасшедший переходный возраст. Не все могут видеть хорошее в жизни. Не все умеют ценить то, что имеют!».
Дмитрий поставил последнюю точку, с хлопком отложил ручку и закрыл тетрадку, решив не перечитывать запись. Отодвинул стул, задержал взгляд на дневнике. Но потом тряхнул головой, переложил тетрадь в верхний ящик комода и выбежал из дома, чтобы, как и собирался, позвать друзей и пойти на речку.
На улице ярко светило солнце. Небо было безоблачное, лишь только далеко-далеко на горизонте медленно плыли почти прозрачные белые облака. Слабенький ветер едва заметно колыхал высокие стебли пшеницы на полях. Природа умиротворенно затихла.

Глава 8
Первый снег

1.
Время шло. Ветер дул резкими порывами. По небу с огромной скоростью проносились облака, то чернея, то исчезая вовсе. На секунды появлялся дождь и исчезал, солнце описывало дугу по небу, вставало на восходе, пробегало по небу и скрывалось за горизонтом на закате, после чего сразу же повторяло этот путь. Люди носились туда-сюда, сливались в единый поток. Мир жил, двигался, продолжал развиваться, природа с необъяснимой хаотичной закономерностью менялась, портилась, налаживалась.
Шумел ветер. Листья все сильнее бились в кронах деревьев, в итоге беспомощно отрываясь от веток, и опадали на землю, где теряли свой ярко-зеленый цвет, гнили. Сначала упал один листик, затем другой повторил его подвиг, третий. Вот уже листья потоками падают на землю и сырой асфальт, сморщиваются, начинают шуршать дружным хором под ногами бесконечного потока людей. Деревья быстро сбрасывают с себя все одеяние и вот уже голыми ветками машут из стороны в сторону, беспомощно подчиняясь усиливающемуся ветру.
Кончился август, начался сентябрь. Мир терял свою зеленую однотонность, начинал пестрить всевозможными красками. Синее небо становилось более глубоким на фоне ярко-красных, желтых и пламенно-оранжевых гор листьев, что дворники сгребали в кучи своими старенькими метлами. Тут и там появлялись все новые и новые краски. Красные розы, бело-розовые гвоздики, нежно-желтые пионы, сверкающие серебром оберточные бумаги букетов. Большие белые бантики на головах у смущенных и неуверенных первоклассниц, впервые увидавших свою школу. Черные сумки, белые рубашки, идеально чистые черные и коричневые пиджаки, розовые туфли и красные колготки, смешные клетчатые юбочки. Испуганные взгляды, робкие слова, первые фразы с незнакомыми детьми – эпиграфы к будущей большой дружбе на последующие десять классов фактически совместной жизни.
Сотни детских лиц устремляются вверх – сотни белых, синих и красных воздушных шариков устремляются в бездонное синее осеннее небо, на мгновение загораживая собой яркое солнце. Дети смотрят на воздушные шарики с неописуемым восторгом, круглыми от удивления глазами оглядывают кажущуюся неописуемо огромной школу с красными праздничными лентами, что украшают крыльцо и свисают почти отовсюду. Земля и асфальт повсюду усыпаны опавшими цветочными листиками и обрывками ленточек.
Время продолжает лететь, красные и белые цветочные листики втаптываются в грязь тысячами ботинок, потоки людей вновь продолжают ходить по асфальту, перемешивая все с грязью. Проезжает специальная машина, поливает асфальт мощной струей воды, смывая с нее грязь, стирая с лица земли память о прошедшем дне знаний. Все продолжает свое движение, по небу с огромной скоростью носятся облака, по поверхности планеты проносятся огромные завитки циклонов, Земля продолжает вращение вокруг своей оси, продолжает двигаться по орбите вокруг Солнца.
Ушел сентябрь, пришел октябрь. Полетели в мусорную корзину очередные оборванные листочки календарей, красные квадратики, обводящие дату, вновь передвинуты на первое число. И снова продолжают свое путешествие по календарным дням: второе, третье, пятое, десятое, двадцатое… У некоторых иначе: летит в мусорную корзину листочек за листочком, квадратик бумаги с огромной цифрой «25» отрывается от блока, вслед за ним падает «26».
Последние листья, уже почти сгнившие, отрываются от черных веток деревьев, падают на затвердевающий грунт, покрывая его слоем перегноя, что тут же убирают старательные дворники.
День, ночь, снова день, опять ночь… Мир терял всю свою пестроту, разбрасывал все свои краски, становился одноцветным и скучным. Деревья куда-то выкинули свой пестрый, пламенный окрас. Земля избавилась от всякого покрова, все стало черным, серым и мокрым. Все чаще поливали дожди, то моросью, то ливнями. Даже зонты, казалось, больше не пестрили красками. Синий, желтый, красный, зеленый – все казались однотонными, серыми. Людские потоки слились в одну массу, перестала пестрить одежда, сливаясь с брызгами от луж, которые больше не исчезали с асфальта и земли, став неотъемлемой их частью.
Небо перестало меняться, облака перестали двигаться, небо навечно было затянуто серыми тучами, с которых всегда лил противный моросящий дождь, который, казалось, облеплял лица, залезал в самую душу, холодными пальцами обхватывая легкие. Дождь прекращался, вода продолжала стекать с крыш и монотонно по всему миру барабанить по подоконникам. Бам! И жужжание взволнованного железа не прекратится, пока не раздастся следующий удар упавшей капли.
Ноябрь подходил к середине, ночами наступали заморозки, небо застыло, земля, казалось, тоже. Остановился ветер, остановился мир. Люди словно стали спать меньше и как сонные мухи едва передвигались по улицам, с какой-то обреченностью и беспомощностью глядя друг на друга. Земля замерзла и перестала отличаться от асфальта, деревья окоченели и слились с фонарными столбами. Осела пыль, осели запахи, застывший воздух казался пустым и безжизненным. Притихли звуки, исчезло пение природы, ветер звучал лишь только в ушах, кроны деревьев перестали подпевать.
Прозвенели заземляющие железки под бампером троллейбуса, разлетелись в стороны брызги воды, равномерно прожужжал электрический мотор. Водитель сидел и остекленевшим взглядом смотрел на дорогу, заученными движениями поворачивая руль, меняя педаль газа на тормоз и наоборот. Пассажиры пустым взглядом смотрели за окно, наблюдая за такими же пустыми внутри прохожими.
Лишь Константин смотрел не на прохожих на улице, а на пассажиров в троллейбусе.

2.
Костя внутри был так же пуст, каким и видел мир вокруг себя. В голове не витало ни единой мысли, он был не в состоянии что-либо обдумывать. Он просто существовал. У него не было сил огорчаться, не было причин радоваться, не хотелось ничего. Не было никакого желания жить дальше, но и не осталось желания жизнь обрывать. Он не вспоминал своего поступка на даче, что был несколько месяцев назад, не задумывался над тем, к чему это могло привести. С того момента он потерял всякий интерес к своей жизни, не думал о будущем, он не замечал настоящего и плевал на прошлое.
Мертвельцев глубоко вздохнул, ему не хватало кислорода. Слегка закружилась голова, он почувствовал слабость. Казалось, психология влияет на физиологию, и вслед за усугубившейся меланхолией потянулся развал всего организма: легкие отказывались дышать, сердце перестало стабильно работать, мышцы расхотели слушаться.
Слегка толкнуло вперед: троллейбус затормозил, двери – как гармошки – раскрылись, вошел один-единственный улыбающийся старичок с сияющими от счастья глазами и уселся на свободное сидение. На колени положил просвечивающий белый пакет – в нем лежала коробка солидных конфет. Одной рукой он придерживал пакет, второй – держал букет. Сердце Константина дрогнуло, словно он почувствовал резкий удар по животу или ему поставили подножку, отвесили щелбан, пнули под зад ногой или просто посмеялись. Он почувствовал несправедливость, обиду, что у старичка, одной ногой стоящего в могиле, счастье есть, есть хоть кто-то, ради кого-то жить ему стоит. А у него – нет.
Он чувствовал, как его неумолимо клонит в сон. Глаза закрывались сами собой, вокруг все начинало плыть. Всякая мысль в голове шла труднее, завязала и тонула там, как в болоте.
Сегодняшний день в школе не представил для Константина ничего особенного. Как обычно он проснулся слегка позже, с тихой руганью побежал в школу, опоздал к первому уроку. Вошел в класс, учитель строго посмотрел на него и спросил причину опоздания. Тут же это ненавистное внимание – все лица поворачиваются к нему, отрывая увлеченные взгляды от тетрадок с уравнениями. Двадцать пар глаз таращатся на него, изучая его всего, каждое его движение и каждый вздох, уже в мозгу автоматически прокручивая все возможные варианты дальнейшего развития событий и делая ставки на одну из них. Где-то появляются улыбки, откуда-то доносятся смешки. Кто-то с разочарованием отворачивается, кто-то усмехается, когда Константин проходит к своему месту и спокойно за него садится, не обращая внимания на причитания учителя.
Уроки в школе летели, Костя чувствовал, насколько бессмысленно он убивает свое время в этой нудной школе, просиживая брюки, а от учителей не получая ни капли знаний. Для него учительская речь сливалась в какой-то единый поток непонятных терминов, надписи на доске – в иероглифы. Алгебра, геометрия, литература для него – все какие-то непонятные сектантские мероприятия, где все дети говорят на другом языке. Арксинус, арккосинус, теорема Пифагора – он уже давно позабыл, что означают эти слова. Рисунки на полях в тетради представляли для него больший интерес, нежели непонятные так называемые «знания», что пытаются преподнести в школе.
Когда уроки кончились, Константин вновь поцапался с одноклассником. Сейчас, угрюмо откинувшись на спинку мягкого сидения в троллейбусе, он не смог бы вспомнить, в чем была причина драки, ему это было не важно, стало повседневным. Не пострадал никто – их успели разнять. Когда врага оттащили от Кости, последний спокойно оттряхнул рубашку и ушел прочь, дабы поднять портфель, взять в раздевалке куртку и смотаться из школы. С десяток одноклассников и прочих школьников лишь мрачно смотрели ему во след, словно ожидая от него новой выходки. Но лишь какой-то первоклассник, попавшийся под горячую руку и неловко задевший Константина, полетел в сторону от мощного толчка в спину.
Троллейбус тряхнуло на кочке, Костя вздрогнул и очнулся. Выглянул в окно – он еще не пропустил свою остановку. Оглядел салон, как его взгляд зацепился за одну девочку.
Что-то щелкнуло в его мозгу, в памяти что-то всплыло. Он смотрел на ее русые волосы, видел ее ясный взгляд. Что-то копошилось в его памяти, мальчик силился что-то вспомнить. Константин видел эту девочку и понимал, что она ему до боли знакома. То была Катя, вспомнил он. Именно ее он когда-то видел практически каждый день. Она всегда сидела возле средней двери, лицом к водителю. Когда-то каждый день он, когда ездил в школу, подсознательно искал ее взглядом в салоне транспорта и всякий раз, когда находил ее на месте, на душе становилось спокойнее.
До боли знакомая девочка, что однажды исчезла из привычного для него шаблона дня, сидела в двух метрах от него. В голове бурей взвились мысли, сотни, тысячи, воспоминания поднялись из недр памяти.
«Катя… столько всего с тобой связано, а ты этого даже и не знаешь», – с какой-то странной теплой печалью подумал Константин и грустно улыбнулся.
Он вдруг вспомнил, что послужило началом к распаду его души – Екатерина. Однажды она исчезла, разорвав привычный шаблон дня для Кости, и он вдруг увидел мир вокруг себя, понял, насколько он тоскливо живет.
Троллейбус остановился, Костю слегка толкнуло вперед. Он не отрывал взгляда от Кати. Та на секунду безразлично взглянула на него, но потом поднялась с места, подошла к распахнувшейся двери. Спустилась, вышла на улицу. Исчезла из виду.
Константин не сразу осознал, что он делает, он подчинился какому-то подсознательному рефлексу. Он резко вскочил с места, побежал к выходу и выскочил на улицу, двери за ним тут же захлопнулись, троллейбус уехал. Он сошел на остановку раньше, чем нужно было, но его это не волновало.
В десяти шагах от него уходила вперед Екатерина, придерживая за лямку свою школьную сумку.
Костя побежал вслед за ней. В голове вертелась мысль: «Хоть раз в жизни… поговорить с тобой…»

3.
- Привет, Кать! – с улыбкой произнес Константин, когда нагнал девочку. Та испуганно дернула головой и посмотрела на Костю. Она, продолжая идти вперед, пристально и недоверчиво смотрела на него, словно пыталась узнать. Лицо просветлело, девочка, наконец, поняла, кого видит перед собой.
- Привет, а откуда ты меня знаешь? – равнодушным тоном спросила Катя, но все же в интонации сквозил интерес.
- Когда-то я тебя постоянно видел, когда ты в школу ездила, а потом ты пропала куда-то. И… знаю тебя… не помню, как-то услышал вроде бы, как к тебе по имени подруга обращалась. Тебя же Катей звать, да? – Возрожденская кивнула, и было видно, что она все же заинтригована новым знакомством.
- А чего это ты вдруг ко мне подбежал только сейчас? Почему, хоть мы и виделись в троллейбусе около двух лет почти каждый день, ты решил поговорить только сейчас? – задала Катя самый интересующий ее вопрос.
- Не знаю. Раньше, наверное, просто не решался к тебе подойти.
- А сейчас? – лицо Екатерины озарилось приятной открытой улыбкой.
- Сейчас. Тоже не знаю. Захотелось… поговорить с кем-нибудь. Одиноко мне…
Екатерина на секунду нахмурилась, но лишь на секунду – и вновь лицо ясное.
Некоторое время они шли в молчании. Под их ногами изредка хрустела тонкая ледяная корочка на лужах. Дул неприятный прохладный ветерок, небо было полностью застлано однородными тучами, словно небеса навсегда сменили свой окрас с синего цвета на серый. Улицы опустели, все прохожие куда-то подевались, оставив Екатерину с Мертвельцевым наедине. Солнце исчезло, казалось, что приглушенный свет излучают на землю сами облака, со всего неба. Вокруг них нависали громадные молчаливые здания, скрывая светлый горизонт своими угрюмыми серыми стенами. И посреди всего этого горделивого безмолвия шли вдвоем Катя и Костя, казавшиеся столь маленькими и беззащитными на фоне громад зданий и величия природы.
Они молчали. Под ногой Екатерины хрустнула тонкая ледяная пленка на лужице. Девочка остановилась, задумчиво наступила на оставшийся целым лед, раздался слабый хруст. Константин, засунув руки в карманы кожаной куртки, с легкой улыбкой наблюдал за любимым занятием девочки.
- Пойдем, во дворике посидим? Мне домой спешить не надо, вот хоть познакомимся нормально, – предложила Екатерина.
- А ты где живешь? – поинтересовался Константин, когда они вдвоем двинулись в сторону дворика, рядом с которым в одном из домов жил Владимир Александрович и Димыч.
- Я теперь далеко отсюда живу. Сейчас я в гости к деду решила заехать. Когда-то у него жила, – Катя кивнула в сторону ближайшего дома. «А вот там сейчас деда сидит перед компьютером и печатает свой новый роман…» – подумалось Екатерине.
Они вошли во дворик, Екатерина уселась на скамеечку, Костя сел рядом с ней.
- А ты так и не сказал, как тебя-то зовут? – усмехнувшись, спросила Катя. Мертвельцев представился. – Будем знакомы, – завершила она знакомство.
Снова некоторое время они провели в молчании. Константин потянулся за сигаретами, но, взглянув на девочку, остановился. Он чувствовал, что хочет поделиться всеми своими чувствами с Екатериной, ему хотелось рассказать обо всей своей жизни, про то, что недавно было на даче. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то его выслушал, но он боялся, что девочка его не поймет. «Не думаю, что она когда-то могла пережить подобное, чтоб понять меня» – подумал Мертвельцев, глядя в ясные синие глаза Кати. Он видел, насколько она приятный и оптимистичный человек, он не верил, что девочка сможет понять его проблемы. Поэтому он боялся рассказывать ей все, но желание переливало через край, ему необходимо было высказаться, как это когда-то было с Димычем.
- А почему ты вдруг так резко куда-то пропала где-то после февраля? – внезапно вопросил Костя, смотря себе под ноги. Он не заметил, как Екатерина нахмурилась и посмотрела куда-то в сторону.
- Заболела просто, – каким-то тихим тоном произнесла Катя и обхватила ладонью левую руку чуть выше запястья. – Ничего особенного. Как ты вообще живешь-то?
- Да нормально, хорошо все вроде бы, – сказал он и прикусил губу. Они оба смотрели себе под ноги. Константин наклонился вперед и уперся локтями о колени, Катя откинулась назад, не отпуская левую руку.
Любой прохожий, увидевший их сейчас, понял бы, что они оба хотят что-то сказать. У каждого рвется из души что-то, но они не решаются это изложить. Константин постукивал пальцами друг о друга, пытаясь решить, изливать душу незнакомому человеку или нет. Он понимал, что желание берет верх над разумом. Екатерина в безмолвии сидела, смотрела на землю, глаза горели грустью, взгляд был серьезным.
- Знаешь… – одновременно начали говорить они одинаковым, тихим и задумчивым тоном. Одновременно замолчали, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Каждый из них понял, что другой хочет изложить ему что-то чуть ли не сокровенное.

4.
- Знаешь, Кать, то не совсем так. Я сказал, что у меня хорошо все… нет, это не так, – Костя начинал говорить тихо и неуверенно, он все еще продолжал бояться, что Екатерина его не поймет. Когда он посмотрел ей в глаза, страх отступил, он уже видел в них понимание, будто девочка знала наперед, что он расскажет. – Когда-то у меня было хорошо. Теперь не так. Тут прямо могу тебе целую историю жизни рассказать. Чтобы понятнее было, тут надо начинать издалека.
Мертвельцев прокашлялся, Екатерина заинтриговано его слушала. Никогда ей не было так интересно кого-либо послушать. Костя снова потянулся к карману за сигаретами, и вновь его рука остановилась.
- Когда-то… полгода назад, наверное, был я совершенно другой. Даже не знаю, как описать такого, каким был. Ну, наверное, примерно таким же довольным, как и ты. Друзья говорили, что я вечно счастливый хожу, и родители говорили, что глаза так и сверкают от счастья. Замечательно все было, вроде.
Потом изменился и стал вот этим, – Костя указал на себя. – Все постоянно спрашивали, как зацикленные: «Что с тобой?», «Что случилось?», «Что с тобой происходит?». А я отвечал как? Понятно как: …
- «Ничего», – закончила фразу Катя, которая задумчиво смотрела в землю. Костя удивлено на нее взглянул.
- Ага. Ничего не происходит, в порядке все. А с чего все началось – не поверишь. С тебя. Знаешь, ты для меня когда-то как фон, что ли, была. Ходил в школу, видел своих друзей, видел постоянно тебя по утрам – понимая: все хорошо, мир вокруг не меняется, все так же, все спокойно, хорошо все. И вот как-то понял, что тебя давно не видел. И только из-за этого все пошло по накатанной. Смешно звучит все это, да, знаю. Получилось, как снежный ком с горы… заканчивается лавиной. Я увидел, что тебя нет. Понял, что мир вокруг меня-то меняется, не стоит на месте, живет жизнью. Осознал, что моя жизнь стоит на месте. И все вмиг осточертело, надоело, друзья достали, все приелось, устал жить так однообразно…
И все! Вот из-за одного такого маленького события все закончилось тем, что я просто возненавидел все вокруг. Раздражали все знакомые и друзья, злился на родителей, ненавидел себя, чувствовал, что жизнь просто отстой, не знал, для чего вообще существую. И знаешь, Катя… Понятно, к чему все это однажды привело. Ведь когда устаешь так жить, тяги к жизни вообще больше нет… вот и…
Константин набрал побольше воздуха в легкие, чтобы продолжить. Екатерина нервно покусывала нижнюю губу.
- Вот я и попытался… повеситься. Летом на даче. Был почти в трезвом уме, понимал все, что я делаю, но контролировать себя не мог. И все, в итоге я уже был на грани. Петля была готова, подкатил пенек… все, вот: стою на пне, передо мной – петля… еще два движения – и я мертв. Боже… Только сейчас как-то начинаю осознавать, что я пытался сделать. Не сдали бы нервы в последний момент, не подкосились бы ноги – меня бы здесь не было. Боже…
Он замолчал, обхватив обеими руками голову. Сердце судорожно билось, словно только сейчас начиная переживать те чувства, что должны были быть в тот летний день. Тело ослабело, по нему пробегала сильная дрожь, Косте хотелось плакать, как ребенку.
- И вот, я этого не сделал. И сейчас сижу здесь, понимаю, что я когда-то пытался сделать. Вот и говорю я, что хреновая у меня жизнь. Так все это и осталось с прошлого года: раздражают все одноклассники, бывшие друзья бесят, родители капают на нервы постоянно, смотрю в зеркало – и мерзко становится от самого себя. И так каждый день – достало все. А как вспомню, что пытался сделать – еще хуже становится. Так тяжело сейчас. Не знаю, для чего живу, не понимаю, чего хочу. Не понимаю ничего в этой жизни. Просто существую на автомате, ничего не радует… что делать – не знаю. Мне просто плохо. Ты уж извини, что тебе так вот все свои проблемы высказываю, просто очень надо было высказаться…
«Да ничего», – понимающе отозвалась Катя, грустно смотря на землю. Константин почувствовал, как на душе немного полегчало.

5.
Сердце вдруг быстро в тревоге забилось, Катя чувствовала, как начинает трясти руки. Левая рука снова начинала зудеть, гореть огнем, словно по ней проводили раскаленным железом. Горели воспоминания, болело сердце. Она смотрела на мелкие песчинки под ногами, а перед глазами вновь всплывала та жуткая картина из прошлого. Катя закрыла глаза, желая, чтоб она исчезла. Но порой, бывало, что это всплывает в памяти и висит там, надавливая на сердце, пытаясь выгнать из глаз слезы. Она искренне радовалась жизни, была довольна всем происходящем, жизнь казалась светлой и все вокруг – понятным, но иногда волной наплывали воспоминания. И тогда она с грустью опускала голову, пытаясь выгнать все это из головы.
Но тут она буквально услышала историю своей жизни, и вновь вспомнилось ужасное. Она чувствовала, что хочет высказаться, впервые за все время. Катя была уверена, что ей полегчает раз и навсегда. Она набрала воздуха, перевела взгляд на Константина.
- Кость. Когда ты говорил о своей жизни, знаешь, мне казалось, что я слышала историю своей жизни. Как же все было похоже… и… в прошлом году, когда была серьезная депрессия, я тоже попыталась это сделать. Дед был тогда дома. Я пришла домой, достала лезвие. Перерезала вены…
Екатерина засучила левый рукав, показала Мертвельцеву руку. Тот замер, круглыми глазами глядя на уродливые белые шрамы, ярко выделяющиеся на фоне загорелой кожи. Было видно, что Константин поражен. Он внимательно слушал девочку.
- Очнулась в больнице. Меня спасли, и не знаю, как долго я пролежала в комнате, пока дед не спохватился. Я и не спрашивала. Пока я лежала в больнице – почти месяц, вот ты меня как раз и не видел, я переосмыслила жизнь, поняла, насколько она хрупка. Я пыталась не думать о том, что я хотела сделать – страшно становилось. Поняла, что действительно хочу жить, не смотря на то, как жила. Позже я ушла от деда обратно к родителям. Просто я больше не могла жить в той квартире, где пыталась себя убить. Мне по ночам мерещились просто жуткие кошмары, тебе лучше о них не знать. Вот и решила снова переехать к родителям, что, собственно, вскоре и сделала. Мне не хотелось вспоминать о своем прошлом…
Она прервала свой монолог, вновь засучила рукав и задумчиво принялась рассматривать свои шрамы с грустью в глазах, будто повторяла про себя: «Зачем? Зачем же?». Зашумел ветер над их головами, небо не меняло своего угрюмого серого цвета. Лишь только где-то вдали, у самого горизонта виднелся маленький синий участок неба, обрамленный легким золотым свечением солнца. Висела абсолютная тишина, казалось, становившаяся все мягче – куда-то пропала напряженность и настороженность. Холод становился не таким колким, он освежал.
- Вот я другая. Люблю жизнь. Говорю, не покривив душой. Могу повторять про себя по сотню раз на день: люблю жизнь. Но иногда всплывает это в памяти, становится так плохо. Я ведь никому об этом не говорила, даже мой парень об этом вроде бы не знает. Только я и дед… не знаю, говорил ли он родителям, но они о том не заикались. Глупенькая я. Что же пыталась сделать, а? А ты напомнил мне. Зато вот высказалась, легче стало… вслух никогда не говорила о том случае…
Они молчали. Катя понимала, что сейчас говорила фактически сама с собой – Константин пустым взглядом смотрел куда-то в сторону, раз за разом затягиваясь сигаретой. Они оба думали, были погружены в себя. И они оба ощущали, что на душе стало легче и слегка светлее.
Возрожденская Екатерина улыбнулась, чувствуя какую-то легкость, и посмотрела на Костю. Тот был недвижим, мертвым взглядом смотрел на горизонт, вверх от его сигареты медленно вздымался дымок, закручиваясь в воздухе в причудливые фигуры и рассеиваясь по ветру.

6.
- Странно ведь, – вдруг произнес Константин. Катя вопросительно посмотрела на него. – Странно, говорю. Вот вспоминаю. Ездил с тобой в одном троллейбусе, смотрел на тебя зачастую. Всегда казалось: ты все та же, ты всегда одинаковая. Смотрел на тебя, думал, жизнь у тебя спокойная, в душе спокойно и так далее. Ведь не так было, если ты говоришь, что с тобой творилось то же самое, что и со мной сейчас. Не задумывался, что за спокойствием могут скрываться тяжелые душевные переживания.
Вот и думается мне: ведь не только с тобой это так… я смотрю на прохожих, на незнакомых мне людей, и совершенно не задумываюсь о том, что внутри может скрываться беспокойство, тревога, обида или страх. Смотрю на их спокойные лица и думаю – все у них хорошо, и жизнь складывается, даже если не складывается – то они все равно всем довольны, продолжают жить и радоваться жизни. Но ведь это же не всегда так. За их масками тоже может скрываться тяжелые переживания, которые никому кроме них самих не заметны. Грустно становится, Кать. Люди скрывают свои чувства, отгораживаются друг от друга, не хотят показывать свои чувства другим и в итоге, сколько друзей бы у них ни было – они одиноки. Если они скажут о своей проблеме – вряд ли их поймут, все переживания остаются с ними наедине. Люди в своих переживаниях так одиноки… не всякий им поможет.
И думаю так о себе. Видит ли кто-нибудь, как мне сейчас тяжело? Да никто не видит. Иду по улице – а никого не волнует то, что мне может сейчас быть плохо. Даже если спрыгну с крыши, максимум, что будет – с огромным интересом посмотрят на полет, а потом убегут подальше, чтоб не засчитали за свидетеля и не возили по участкам и судам… чувствую себя таким одиноким…
Понимаю, что никому не нужен. Друзей особо у меня и нет, родителям только мешаю, наверное. Стране я и подавно не нужен. Грустно. Одиноко. Не знаю, к чему вообще в таком случае стремиться, если никого не волную я, мои успехи и все, что со мной связано. Для чего живу – не знаю, но умирать страшно.
Екатерина молча смотрела на горизонт, где синий кусочек неба увеличился, и теперь из-за серых однотонных облаков выглядывало мягкое солнце, что едва грело лицо. Она не была согласна с Костей, но не хотела спорить или переубеждать его. Она знала: что бы она сейчас не сказала, он кивнет, а потом забудет, не приняв во внимание. Катя так считала, потому что сама такой была, были те же самые мысли и восприятие мира, и знала, что не прислушалась бы ни к чьим советам. Но Возрожденская была уверена, что вскоре Костя сам справится с собой, так же, как это когда-то было с ней самой. Девочка лишь молчала и, полностью понимая собеседника, кивнула.
Казалось, что глаза Мертвельцева помутнели со временем, коричневый цвет выцвел. Он пустым взглядом смотрел на Катю и не мог поверить, что когда-то эта милая девочка пыталась покончить собой. Он видел ее светлые волосы, ясные, веселые глаза, легкую и непринужденную улыбку, нежные ручки с аккуратными ноготками, не мог представить, как она могла взять в руки лезвие от бритвы и вскрыть вены.
«Безысходность. Все катится к чертям, весь этот мир. Где счастье, где радость? Что же это за мир, если в нем даже она была такой? Жестокий, эгоистичный и самовлюбленный мир, нет Любви. Тут одиноко. Грустно. И все катится к чертям. Кто с криком, кто с плачем, а кто с улыбкой или смехом – все равно все медленно падают в могилы».

7.
Мертвельцев молчал. Екатерина смотрела на него и понимала, насколько они разные люди.
«Полные противоположности. Даже жизни наши идут зеркально. Забавно получается… Когда он любил жизнь – я ее ненавидела. Он начал меняться в, так скажем, худшую сторону, из-за того, что устал от своей жизни. А я из-за того же начала меняться в лучшую сторону. Попытка суицида для меня была причиной изменения, для него – последствием. И сейчас мы такие разные, смотрим на жизнь различно. Он считает, что человек одинок, но ведь это не так. Не одинок он в своей проблеме, не только у него сейчас идут душевные переживания, а еще у сотни тысяч подростков по всему свету. Нет, человек не одинок, все мы чем-то похожи. Действительно люди зачастую скрывают свои чувства, но это не из-за боязни… это уже вписано в характер самого Человека, тут ничего не поделаешь…
Отчего мы, подростки, так склонны к крайностям? С чем это связано: суицидальные мысли, не в меру резкие суждения, стремление раздуть из мухи слона? Это естественно, так и должно быть при становлении личности, или это уже излишки двадцать первого века, когда от переизбытка всяких благ дети перенасыщаются жизнью? Наверное, излишки прогресса. Отгораживаясь от природы, человек постепенно теряет свой разум, сходит с ума от своих достижений и теряет смысл самой жизни, когда в ней все есть.
Да, подростки любят крайности. Но причина, наверное, кроется в том, что сейчас такое время – у нас есть практически все, интерес к жизни теряется… Мы ее почти не ценим».
Вокруг не было ни души, даже, казалось, все здания вокруг опустели, оставив двух подростков наедине. Они сидели по центру между четырьмя жилыми домами, вокруг не проходило ни единого прохожего, пропало жужжание автомобилей, куда-то исчезли все воробьи и голуби, что постоянно сидели на проводах, внимательно наблюдая за суетливой человеческой жизнью.
Солнце еще не скрылось за горизонтом, и был освещен каждый участок земли, была видна каждая веточка скинувших свои листья деревьев. Екатерина заворожено смотрела на солнечные лучи, что мягко падали на землю вдали. Катя улыбалась, она чувствовала, как солнце заполняет теплом ее сердце. Ей было легко на душе, она чувствовала, что, наконец, избавилась от гнетущих мыслей. Все вокруг представлялось ей прекрасным. Сама того не осознавая, она любовалась светящейся кромкой неба у горизонта, черными и грациозными деревьями, что сбросили листву, но не потеряли своей гордой непреклонности. Ее сердце билось в таком же спокойном ритме, как и жила природа.
Вдруг ожил Константин. Выкинул уже давно погасшую сигарету в урну, поднялся со скамейки, лениво потянувшись. Катя встала на ноги вслед за ним.
- Ну что… пойдем по домам? Сказали уже все, что можно и нельзя, – Мертвельцев улыбнулся. – Высказался, как-то на душе немного полегчало.
- Точно. Есть такое. Рассказала, наконец, о том, о чем так долго молчала и боялась говорить. Словно камень с души свалился. Забавно то, что тебе, фактически, незнакомому мне человеку, я смогла рассказать то, о чем боялась поведать лучшей подруге…
- Аналогично. Меня бы все равно никто не понял, – угрюмо подтвердил Костя.
- А я поняла. Сама это пережила, – честно сказала Катя, ее лицо было серьезно.
- Я тоже пережил то, что было с тобой, – заметил Мертвельцев, посмотрев куда-то в сторону.
Они двинулись вдвоем вперед по дорожке, прочь из парка. Вышли из-за гаражей, встали возле пустой дороги к дому, смотрели друг на друга. Они видели друг в друге частичку себя. Екатерина смотрела в мрачные карие глаза Мертвельцева и понимала, что смотрит в свою ушедшую душу. Костя видел глаза Кати и знал, что этого легкого взгляда у него не будет никогда.
Екатерина знала, что с ним, случайным знакомым, которому она излила душу, в будущем все наладится. Она была уверена, что в скором времени он выйдет из депрессии и его жизнь наладится так же, как и когда-то наладилась ее. Катя была спокойна за него, поэтому открытая улыбка вновь осветила ее лицо. Костя натянуто улыбнулся ей в ответ, хотя глаза были полны тоски.
- Не знаю, встретимся ли мы еще когда-нибудь, – с грустью произнесла Катя, понимая, что он, случайный знакомый, стал ей дорог. Щемило сердце теплой грустью, как от расставания с родным человеком на долгое время.
- Да кто знает. Может, и нет. Ты здесь больше не живешь… вряд ли будешь так часто ходить к деду в гости. Так ведь? – Катя кивнула в ответ. – Грустно.
Константин понимал, что можно спросить номер ее мобильного телефона и продолжить общаться, но он не хотел нарушать уникальность этой встречи. Факт случайности казался ему каким-то приятным, священным, нерушимым. Екатерина ощущала то же самое.
- Пока, Костя! – попрощалась Катя, ее сердце снова защемило, ей захотелось плакать. На душе вдруг стало тяжело, ей казалось, что Костя за такой короткий промежуток времени стал ей как родной. И одновременно она хотела плакать от счастья, что встретила того, кто ее выслушал и понял. Слово «спасибо» застряло где-то в легких, она не смогла его произнести.
- Пока, Катя…

8.
Природа застыла. Над их головами простиралось светло-серое небо. Мир вокруг застыл. Ветки стройных деревьев неподвижны. Вековые дома молчаливы. Улицы хранили молчание.
С неба начал медленно падать снег. Первый снег. Он повалил внезапно, крупными хлопьями ложился на серый асфальт, быстро покрывая его белым одеялом. Плавно летали по небу снежинки, нежно ложась на плечи Екатерине, что не могла отвести взгляда от Кости.
Пересилив себя, она отвернулась и своим легким и плавным шагом пошла своей дорогой. Костя опустил голову, грустно вздохнув. Светлая грусть на душе перекрыла все чувства. Он забыл о невзгодах жизни и прочих проблемах, его полностью заполнила грусть. Он чувствовал безграничную благодарность к девочке, которая поняла его. Единственная за всю его жизнь, которая доверила ему свои сокровенные чувства.
Константин посмотрел ей вслед. Она шла дальше, не оборачиваясь. «Она похожа на ангела», – думал Костя.
А с неба продолжал плавно падать первый снег…
Он глубоко вздохнул, развернулся и пошел в другую сторону, пересиливая сильное желание развернуться и броситься вслед за ней.
Они разошлись в разные стороны. Снег усиливался. Зима постепенно наступала. Вот уже улицы завалены толстым слоем пушистого снега. Тут и там снуют снегоочистительные машины, сгребая прочь с дорог уже черный от грязи и сажи снег. Тысячи человеческих ног на тротуарах днями и неделями без перерыва месят снег в коричневую грязную кашу. Дворники сгребают снег в стороны, сугробы за дорожками растут, растут, становясь выше самого человека. Вот снег валит снова нескончаемым потоком, все повторяется, город запускается и завязает в снегу. Теплеет, подмораживает – тут и там буксуют колеса автомобилей. На перекрестках естественным явлением становятся аварии. Люди перестают обращать внимания на красоты свежевыпавшего снега, думая только о практической пользе, которой в снеге не было. Ворчат, высоко поднимая ноги, когда идут по свежему снегу, ибо боятся испортить свои новые ботинки.
Зима отступает, текут ручьи, снег исчезает, пробивается трава из размороженной земли, не успеваешь оглянуться – и снова лето на дворе. И снова повторяется все раз за разом, год за годом. Время течет таким же нескончаемым потоком, как и ручьи в оттепель. Время бежит, проходят года, меняются люди.
Вот летом прозвенел последний звонок, очередной выпуск ушел из школ. Дети разбрелись по миру, невольно забывая друг про друга, про свои наивные планы дружить вечно. Ушел в новую жизнь Константин и все его бывшие друзья, неразлучная компания – Димыч, Серега и Шурик, Толик – разлучилась на долгое время. Дети уходили из школ, начинали новые жизни, но кое-что сохранялось из старых. Димыч продолжил вести свой дневник, каждый день описывая то, что он наблюдал вокруг. Не смотря на то, что он начал жить настоящей и полной жизнью, найдя себе новых друзей и втянувшись в мир уличного спорта, он продолжал незаметно и увлеченно наблюдать за жизнью своих друзей и знакомых. Серега, хоть и навеки распрощался с Мертвельцевым, продолжал с неприязнью вспоминать о нем, не в силах забыть, как он однажды поступил с их компанией, некогда казавшейся неразлучной.
Шло время. Екатерина не могла полностью осознать, насколько она счастлива, когда спустя пять лет после окончания школы Артем предложил выйти за него замуж. Она согласилась, счастливо улыбаясь и стараясь держать себя в руках, чтобы не закричать на весь ресторан от радости.
Время бежит. Часовая стрелочка как пропеллер описывает круги на циферблате. Ночь сменяется днем, зима – летом. Вот за городом вырос новый элитный коттедж, в котором поселились Артем с Екатериной, что решила не менять фамилию и оставить такую же. Муж устроился бухгалтером в крупную фирму, жена исполнила свою давнюю мечту и стала журналисткой. Почти в каждом выпуске женских журналов можно было лицезреть ее статьи, за которые ее ценило начальство.
Планета вращалась, время шло неумолимо. Шприц упал на ковер. Упало тело на пол, безвольно обмякнув. Те, кто не успел принять дозу, пересилив себя, отложили в сторону шприц и перевернули на спину обмякшего Константина. Шлепки по лицу. Испуганные взгляды. Замершие от испуга сердца. Единогласное решение отупевших мозгов. Зрачки расширяются, мышцы расслабляются, мысль об умершем приятеле растворяется в голове.
Мертвого Константина вскоре нашли на том же месте – в кабинке общественного туалета в одном из дешевых клубов. Спустя несколько лет после выпуска он поэкспериментировал с наркотиками, после чего увлекся ими на последующий десяток лет. Не сумев устроиться на работу и найти денег на собственную квартиру, он продолжал жить нахлебником в квартире родителей, у которых не хватало духа выгнать родного сына из квартиры. Когда они узнали о том, что их сын – наркоман, решение было принято единогласно, и Константин оказался на улице. Его приютил друг, сидевший на игле чуть больше него. Как Костя сумел отучиться пять лет в институте и не быть вышвырнутым оттуда, его друзья не знали, и им это не было важно. Покончив с учебой, он не смог устроиться ни на какую работу, поэтому начал приторговывать наркотиками, но долго этим бизнесом заниматься не смог, так как в двадцать пять умер от передозировки героина.
Весть о его смерти, расползаясь по миру, не затрагивала практически никого. Когда спустя год об этом узнал его бывший лучший друг Димыч, последний задумался не дольше, чем на минуту. Но пометки об этом в дневнике он не сделал – не считал событие достойным внимания.
Сергей весть проигнорировал. Шурик об этом так и не узнал. Толик, увидев в газете заметку о Константине Мертвельцеве, не вспомнил о том, что они когда-то были одноклассниками.
Часовая стрелка продолжала с бешеной скоростью нарезать круги на циферблате, день сменялся ночью, лето – зимой. Люди продолжали жить бешеными темпами, развиваться. Люди видели имена своих одноклассниках в журналах и улыбались, в памяти всплывали ностальгические воспоминания. Кто-то, поднимая голову вверх, видел огромный плакат с изображением бывшей одноклассницы, глаза наполнялись счастьем, когда вспоминалось: «А она хотела стать моделью… она ею стала. Боже, сколько лет я ее не видел?». Иной человек, заметив книгу на прилавке книжного магазина в центре города, прочитывает фамилию его автора, и глаза невольно наполняются слезами, когда тот вспоминает школьного друга.
Жизнь на Земле била ключом. А под землей мертвым сном спал Константин, медленно разлагаясь в дешевом деревянном гробу.

9.
Возрожденская Екатерина Сергеевна устало откинулась на кресле, не в силах больше пошевелиться. Тело ныло и просило отдыха – после часовой уборки по квартире больше не осталось сил. Она довольно оглядывала комнату, выискивая взглядом, к чему бы придраться. Но все сияло чистотой – полы надраены до блеска, постель идеально застелена, вещи разложены по полочкам, поверхность стола из темного дерева отполирована до блеска.
Взгляд задержался на маленьком пространстве между днищем комода, стоящего на четырех ножках, и полом. Что-то едва заметно выглядывало из тени. Екатерина поморщилась, поднялась с роскошного кресла, подошла к комоду и с удивлением достала из-под него небольшую стопку старых, запылившихся газет. Женщина подула на них и пыль столбом взвилась ввысь.
«Боже, да им лет пять», – поразилась Катя, взглянув на даты. Она попыталась вспомнить, почему они оказались под комодом, но тщетно.
Она вернулась обратно на кресло, удобно устроилась, положила на тумбочку рядом эту стопку и достала первую попавшуюся газету. Заголовки пестрили сенсациями, Екатерина усмехалась, глядя на неумело написанные статьи. Пролистав несколько газетенок почти до конца, она с интересом задержала взгляд на небольшой новости снизу в одной из газет.
«Клуб «Три» закрыт после инцидента»
Катя не могла оторвать взгляда строчки из статьи, раз за разом ее перечитывая.
«По данным медэкспертизы Мертвельцев скончался в одиннадцать часов вечера, сразу после приема дозы».
В голове что-то щелкнуло. Что-то внутри оборвалось, сломался предохранитель у сердца, то стучало все быстрее. По телу пробежал холодок. Девушка онемела. В памяти всплыло имя. Константин Мертвельцев. К горлу подкатывал комок. Она начала вспоминать…
«Боже… прошло пятнадцать лет, как я его не видела. Я до мелочи помню тот день, когда с ним встретилась первый и последний раз в жизни». Она глубоко вздохнула, пытаясь подавить желание заплакать. Грусть, как цунами, захлестывала ее. Катя плотно закрыла рот рукой, сдерживая плач.
«После того дня я вспоминала его года три с теплом на душе. Вспоминала – мне становилось хорошо, та встреча была мне так дорога. Он мне помог забыть весь тот ужас, что когда-то со мной был. Помог лишь своим существованием…» Екатерина всхлипнула.
«Боже. Он умер. И я узнала об этом лишь спустя пять лет… Боже! Я была уверена, готова была поклясться, что с ним будет все в порядке. Наивная… и забыла про него. Ему нужен был кто-нибудь… хоть кто-нибудь, кто ему бы помог. Кто бы его понял»
- А я же его тогда понимала! – выкрикнула Екатерина в пустую квартиру. – Я была единственной, кто его понял! Я могла ему помочь! Я не помогла… не помогла….
Екатерина бросила газету на пол, вскочила с кресла и убежала в спальню. Она кинулась на кровать и уткнулась лицом в подушку, что едва заглушала ее рыдания. Девушка ничего не могла с собой поделать. Она вспоминала угрюмое лицо Константина и свои наивные мысли о том, что с ним все будет в порядке. В голове всплывали картинки из того дня. Слезы текли потоком, Катя вцепилась руками в подушку. Сердце разрывалось, грудь болела, горло горело огнем, разрывалась грудная клетка.
Она вспомнила его глаза, его мрачный взгляд. В Катиной голове четко, словно в реальности, прозвучали последние слова Кости, сказанные им тогда на удивление мягко, успокаивающе:
- Пока, Катя…
Катя слегка успокоилась, перевернулась на спину и молча смотрела в белый потолок. По щекам продолжали катиться слезы, пропитывая подушку. Сердце болело.
Она вспоминала… Тогда падал снег. Они долго смотрели друг другу в глаза, не в силах отвести взгляд. Она хотела сказать «спасибо», но так и не смогла.
…так и не смогла отблагодарить человека, который однажды оказался единственным, кто с пониманием ее выслушал. И теперь этот человек мертв, забытый всеми, не нужный никому.
Возрожденская всем телом ощущала безвозвратную потерю близкого человека. Ей казалось, словно от ее сердца только что оторвали кусок. Она начала осознавать, насколько ей был дорог Константин. Слезы продолжали капать на подушку. Одна за другой. Одна за другой…
Они разошлись. Он – в одну сторону. Она – в другую. Константин смотрел ей вслед. Она шла дальше, не оборачиваясь. «Она похожа на ангела», – думал Костя тогда.
Падал первый снег.

От автора
Эту повесть я писал чуть больше года. Идея пришла ко мне в голову однажды совершенно внезапно в ноябре 2006 года. Это было еще тогда, когда не была издана моя первая книга – «Параллель тьмы» (25 декабря 2006). Рассказы, которые вошли в тот сборник позже, еще не были откорректированы, когда возникла идея нового рассказа. Тогда я вкратце набросал сюжетную линию, начал писать повесть. Самый первый вариант повести назывался иначе – «Лишенные счастья», а главным героем был только Константин; Возрожденской в том варианте еще не было придумано. Однако позже из-за того, что надо было корректировать сборник, про новый рассказ я благополучно забыл до января следующего года.
Когда я снова сел за эту повесть, то, подумав, стер подчистую все начатое произведение. Перекроил сюжет, добавил нового главного героя – Возрожденскую Екатерину. Название для творения было окончательно придумано примерно тогда, когда в разработке была четвертая глава.
Это то, что касалось истории создания. Хотелось бы еще отметить реальность происходящих событий. По большей части повесть вымышлена: образы, имена, фамилии и поступки героев не имеют отношения к реальной жизни. Есть лишь совсем немного переплетений с теми событиями, что происходили со мной и моими знакомыми. Так же есть несколько «реальных» мелочей, наподобие рисунка, что рисовала Екатерина в начале повести – сердца, скованного из листов железа, под которым спрятано слово «Rock», и окруженного железным обручем. Этот рисунок рисовал я.
Меня поразило больше всего в течение написания произведения то, что я стал замечать вокруг себя людей, похожих на моих героев, которых я придумал без опоры на реальных людей. Примеров очень много, когда я понимал, что вижу перед собой фактически своего собственного персонажа. Возможно, это говорит о том, что герои повести фактически реальны, и их можно встретить в жизни?

8 ноября 2006 год – 16 января 2008 год.